Правительство предусмотрело и меры по обрусению Западного края. Во-первых, создавался новый исторический нарратив, утверждавший права на недавно приобретенные территории. Во-вторых, учреждались новые университеты и учебные округа. В-третьих, белорусских и украинских униатов предстояло вернуть в православие, а униатские структуры влить в структуру русской церкви. Именно эти три подхода, характерные для реформ Николая I на западных рубежах империи, бесповоротно изменили не только облик самого региона, но и то, как русские элиты понимали самих себя и географические, общественные и культурные пределы своей нации.
Элиты Российской империи впервые задумались о будущем западных губерний, населенных главным образом восточными славянами, во время либеральных начинаний Александра I. Павел Пестель, один из вождей декабристов, осознал, насколько труден этот вопрос, когда взялся за составление революционной программы. Свой проект конституции Пестель назвал “Русской правдой” — как первый свод законов Древней Руси. Автору нелегко было совместить стремление к дальнейшему укреплению империи и веру в то, что каждый народ имеет право на политическую независимость. Владения России включали много земель, населенных разными народами. Неполный список Пестеля, кроме России и Польши, включал “Финляндию, Эстляндию, Лифляндию, Курляндию, Белоруссию, Малороссию, Новороссию, Бессарабию, Крым, Грузию, весь Кавказ, земли киргизов, все народы сибирские”5 (киргизами тогда звали казахов).
Пестель разрешил это противоречие весьма просто: малым народам придется забыть о праве на отдельное существование и раствориться в крупных государствах. О “неудачниках” он писал:
…По слабости своей никогда не могут составлять особых государств; а посему и подлежат все они праву благоудобства, долженствуя при том навеки отречься от права отдельной народности. Вследствие сего подводятся все вышеназванныя страны со всеми племенами в них обитающими под право благоудобства для России и объявляются в удовлетворение оному и на основании оного на вечные времена оставаться имеющими в составе Российского государства.
Пестель желал дать Польше независимость, но русифицировать земли, присоединенные во время разделов Речи Посполитой. По мнению автора, их должен населять русский народ, который он определял как “славянское племя”, объединенное языком, верой и одним “гражданским состоянием” (сословным устройством). И делил его на пять групп: 1) россияне великорусских губерний; 2) малороссияне Черниговской и Полтавской губерний; 3) украинцы Харьковской и Курской губерний; 4) руснаки Киевской, Подольской и Волынской губерний; 5) белорусцы Витебской и Могилевской губерний6. (Пестель предполагал отдать Гродненскую, а также части Минской и Волынской губерний Польше, не причисляя, видимо, их обитателей к русскому народу.) На взгляд Пестеля, важнейшее различие между группами русского народа состояло в особом административно-правовом устройстве западных губерний. Этим пережиткам прошлого не суждена была долгая жизнь. “Русская правда” гласит: “А посему и постановляется правилом, чтобы всех жителей, населяющих губернии Витебскую, Могилевскую, Черниговскую, Полтавскую, Курскую, Харьковскую, Киевскую, Подольскую и Волынскую, истинными россиянами почитать и от сих последних никакими особыми названиями не отделять”7.
Сливать воедино “истинных россиян” Павла Пестеля после неудач декабристов и Ноябрьского восстания выпало Сергею Уварову, министру просвещения при Николае I. Мнения Уварова и Пестеля сходились в отношении к восточнославянскому населению западных провинций как к русским. Но Уваров не разделял мнения Пестеля о том, что различия между ними лишь управленческие. Вероятно, он понимал, что они куда глубже, имеют культурную природу и могут исчезнуть только со временем. И это потребует реализации правильной программы народного просвещения. В 1843 году министр писал императору: “…Слияние политическое не может иметь другого начала, кроме слияния морального и умственного. Эта мысль не новая; она принадлежала, от римлян до Наполеона, всем гениальным правителям, которые имели в виду соединить покоренные племена с племенем победителей, отнеся все свои труды и надежды к будущему поколению, а не к настоящему”8.
Не обещая царю скорых перемен, Уваров поступал разумно, и надежды свои он связывал с будущим. В западных губерниях министерство столкнулось с мощным препятствием в виде польского языка, истории и шляхетской культуры. Как и Пушкин, и Пестель, министр видел в польском вопросе не борьбу центра и окраины, полиэтничной империи и одного из ее народов, а конфликт двух наций — русской и польской. Конфликту этому суждено разрешиться в области образования.
Уже в 1831 году граф задумал найти историка, способного сформулировать историческое обоснование присоединения и русификации западных земель империи. Толчком послужило письмо в министерство просвещения от одного чиновника из Гродненской губернии. Тот призывал к “восстановлению истребляющегося прошедшего, направлению на путь истины… внедрению в сердца и умы юношества чувств братского единства”9. По его мнению, проблему народности в регионе можно было решить, включив его историю в общеимперский контекст. Лингвистической ассимиляции можно достигнуть преподаванием церковнославянского языка — единого литературного языка восточных славян в течение почти всего XVIII века.
Запрос на новое историописание Уваров воспринимал очень серьезно. Прошлое Западного края он оценивал почти так же, как Пестель. Предводитель декабристов писал, что бывшие восточные воеводства Речи Посполитой “принадлежали России в старинные времена и от оной в те злополучные обстоятельства отторгнуты были”10. И далее: “Присоединив оные опять к своему составу [при Екатерине]… возвратила себе Россия древнее свое достояние, тем более для нее близкое, что колыбелью Российского государства могут быть почтены в северной стороне Новгород с окружающими его губерниями, а в южной стороне — Киев с губерниями Черниговскою, Киевскою, Полтавскою, Подольскою и Волынскою, сим древнейшим средоточием Российского государства”11.
Эти доводы продолжали традицию, заложенную Екатериной и князем Безбородко после второго раздела Речи Посполитой. Но при либеральном Александре I она уже подвергалась критике. Именно в его царствование против этатизма Николая Карамзина, автора “Истории государства Российского”, выступили польские и русские историки, адепты национального начала. Николай Полевой, в то время — один из наиболее заметных русских писателей и публицистов, с 1829 по 1833 год выпустил “Историю русского народа” в шести томах. Это был полемический ответ на многотомный труд Карамзина. Вызов государственнической концепции совпал с Ноябрьским восстанием, которое изменило историографическую повестку. Теперь следовало найти и убедительно показать “русское” национальное прошлое не только России, но и западных губерний.
За текстом, который связал бы воедино историю империи и Западного края, Уваров поначалу обратился к профессору истории Московского университета Михаилу Погодину. Тот с готовностью взялся осуществлять задуманное и обещал Уварову разбить польских историков не хуже фельдмаршала Паскевича, победившего польских мятежников. В ноябре 1834-го Погодин начал работу и через год завершил “Начертание русской истории для гимназий” (министр не раз уведомлял Николая I об успехах ученого). Но Погодин оказался слишком хорошим историком, чтобы неукоснительно отвечать инструкциям Уварова. В своей книге прошлое Северо-Восточной Руси, или России, он изобразил вполне отдельным от истории Юго-Западной Руси (Украины и Белоруссии), тем самым основная цель всего проекта оказалась не достигнута, не удалось увязать непрерывным историческим нарративом историю западных губерний и остальной империи. Уваров объяснил царю неудачу тем, что Погодин не знал, как взяться за совершенно новую для него задачу преподнести прошлое русских, литовских и польских земель в едином контексте.
Неудача Погодина не остановила Уварова. Он назначил премию в io тысяч рублей тому автору, который сумел бы ввести историю Западного края в русло общерусской истории. Затем министр попросил взяться за это нелегкое дело профессора, на этот раз петербургского, Николая Устрялова. Уже в декабре 1836 года Устрялов представил первый том “Русской истории”. В начале следующего года Уваров одобрил эту книгу в качестве учебника и рекомендовал всем учебным округам империи преподавать именно по ней. В 1839 году Устрялов составил краткое изложение своего четырехтомного труда, представленное царю[15]. Задача была выполнена, победу в конкурсе на лучший учебник истории присудили Устрялову.
Министра просвещения “Русская история” привлекла тем, что ее лейтмотивом автор сделал желание возвратить большую часть Киевской Руси, вероломно захваченную иноземцами. Устрялов писал: “Главным явлением истории Русского царства было постоянное развитие мысли о необходимости восстановить Русскую землю в тех пределах, кои имела она при Ярославе и около трех веков после него; из этого источника проистекали все наши споры с Польшею, Ливонским орденом и Швециею”12. По мысли историка, Великое княжество Литовское было скорее династическим соперником Московского, а не национальным. Устрялов утверждал, что трения между литовскими правителями и их “русскими” подданными начались только с вмешательством поляков в XIV веке. Труд Устрялова выдержал 3 редакции и 26 изданий.
В издании 1857 года он утверждал, что население Киевской Руси образовывало единый русский народ. Таким образом, завершался процесс обогащения карамзинского этатизма подходом, основанным на принципе национальности, который раздвигал пределы русской истории не только институционально, но и географически. По замыслу Устрялова, русская история стала чем-то большим, чем история Российского государства. Она включала исторически русские земли, государству этому не принадлежавшие.
Кроме истории, русский язык и культура стали главными инструментами правительственной политики в Западном крае. Обучение на русском языке должно было подавить у юных поляков ощущение себя отдельной нацией. В западных губерниях открывались новые учебные заведения, и преподавание в них велось по-новому. Для осуществления этих планов империи требовались исполнители. С этим были проблемы. В 1802 году первым министром народного просвещения России стал Петр Завадовский — потомок казацкой старшины, выпускник иезуитской коллегии в Орше (тогда еще в составе Речи Посполитой) и Киево-Могилянской академии. Представителями министра на землях, отнятых у Речи Посполитой, стали два польских аристократа. Адам Ежи Чарторыйский, один из фаворитов императора Александра, руководил Виленским учебным округом с 1803 по 1817 год и одновременно (но недолго) министерством иностранных дел. Округ включал литовские, украинские и белорусские территории, перешедшие к России по итогам разделов. В Харьковский учебный округ входили украинские губернии, кроме Киевской, Волынской и Подольской. Попечителем его в те же годы служил Северин Потоцкий, еще один польский магнат. Поляки превосходили опытом русских чиновников от просвещения, ведь еще в 1773 году в разделенной Польше учредили Эдукационную комиссию, задачей которой была организация всеобщего обучения, включая жителей украинских и белорусских воеводств.
Университеты и школы, проникнутые польским духом, стали чем-то большим, чем образовательными учреждениями. Они популяризовали польскую культуру и распространяли антиимперские идеи, что стало очевидным в 1830 году, когда Виленский университет стал одним из оплотов польского восстания. В мае 1832 года Николай I своим указом упразднил Виленский учебный округ и закрыл университет (снова он откроется лишь после падения Романовых). Однако нельзя было ограничиться лишь запретами и роспусками. На месте польских школ должны были возникнуть русские. В ноябре 1833 года Николай по предложению Уварова основал новый университет в Киеве — городе, который несколькими годами раньше Пушкин призывал не отдавать мятежникам[16]. Если не считать Киево-Печерской лавры и православных церквей, Киев и вправду имел тогда скорее польский облик. На улицах польская речь заглушала русскую и украинскую. В губернии на 43 тысячи шляхтичей приходилось чуть больше тысячи русских дворян. Именно поляки определяли лицо Киева.
Первая попытка открыть русский университет в Киеве была предпринята в 1805 году. Тогда Петр Завадовский убеждал киевского митрополита преобразовать академию в современный университет. Архиерей принял эту идею холодно. Не лучше отнеслась к ней и польская знать, которая могла позволить себе меценатство. Тадеуш Чацкий, один из ведущих польских педагогов того времени, усердно собирал пожертвования шляхты на высшее учебное заведение. Чтобы избежать соперничества с Киевом, учебное заведение назвали гимназией, а не университетом, и открыли ее на Волыни — в Кременце. При поддержке попечителя Виленского учебного округа Адама Чарторыйского на средства польских аристократов Кременецкая школа начала работу в 1805 году. В 1814-м она была переименована в лицей. Во время восстания 1830 года лицей стал рассадником “мятежников”, поэтому немедленно был закрыт. Настало время Киева. Библиотека лицея (около 35 тысяч томов), химическая лаборатория и ботанический сад переехали в Киев, став частью нового университета. Некоторые преподаватели поступили так же.
История польского лицея закончилась, но началась история русского университета в Киеве. Храм науки был назван именем Св. Владимира, основавшего в X веке Древнерусское государство первого православного князя. Церемония открытия прошла 15 июля 1834 года, в день памяти святого. Император символически утверждал свои права на город равноапостольного пращура. В указе об открытии университета Николай I представил Киев как город, “драгоценный для всей России, некогда колыбель святой веры наших предков и, вместе с сим, первый свидетель гражданской их самобытности”13. Уваров же назвал новую жемчужину Киева “умственной крепостью”14. Ни для кого не было тайной, против кого возвели стены новой крепости и чей покой она оберегала. По словам министра просвещения, университету следовало “сглаживать те резкие характеристические черты, которыми польское юношество отличается от русского, и в особенности подавлять в нем мысль о частной народности, сближать его более и более с русскими понятиями и нравами, передавать ему общий дух русского народа”15.
Ректором стал Михаил Максимович, уроженец Гетманщины. В Киевский университет он перешел из Московского, где служил профессором ботаники. Человек разносторонних дарований, по просьбе Уварова он занял в Киеве кафедру политически намного более важную — русской словесности. Это назначение как нельзя лучше раскрывало стратегию, избранную в Петербурге для русификации системы образования в западных губерниях. Рядовыми на этом поле боя — а порой и командирами — выступали кадры из бывшей Гетманщины. Казалось, это хорошо продуманный ход. Такие люди владели местным наречием, понимали обстановку, умели обходиться с людьми. И неприязни к полякам им было не занимать.
