Сломанный рай

Он уставился на меня, сперва с подозрением, но затем, видимо полностью проникнувшись чувством собственного величия, снисходительно пояснил:

— Знаки носят только Отказавшиеся.

Мда. Можно подумать, стало понятнее.

— То есть в племени есть и те, у кого они есть, и те, у кого нет?

Глаза Вайлдбора мгновенно потемнели — похоже, я спросил запретное. Поэтому, не дожидаясь, пока он решит какой казни меня предать, перевел тему:

— А я смогу зайти в факторию?

— Чистый может зайти, но не может взять. Только говорить.

— Отлично! — обрадовался я. — Обожаю разговоры!

Поднялся, и пока никто не передумал, направился к фактории.

Зайти и правда оказалось не сложно. Подошел, показал сканеру запястье, тяжелая, явно бронированная дверь послушно скользнула в сторону. За ней оказался короткий, освещенный мягким светом тамбур, оказавшийся шлюзом: проход вперед открылся только после того, как закрылась дверь за спиной.

Стоило мне переступить порог комнаты, как раздался холодный величественный голос:

— Великая система приветствует тебя!

— Грамм, дружище, — я устало махнул рукой. — Заканчивай этот цирк!

— Как дела, Эд? — после секундной заминки ответил знакомый голос Грамма.

— Да вот, смотрю 'дикие' у тебя тоже неплохо живут. Ты мог бы и раньше рассказать про фактории.

— Ты не спрашивал.

Нет ничего нового под солнцем и луной. Прямо соврать мне искин не может. А вот умолчать о лишних, по его мнению, деталях — сколько угодно.

— Вероятность того, что ты сюда зайдёшь, была меньше двух процентов, — добавил Грамм, словно это всё объясняло.

— Ладно, — отмахнулся я.

Окинул взглядом большую, но совершенно пустую комнату.

— Можешь показать, что видят тут 'дикие'?

Боковая стена, казавшаяся монолитом, с легким шорохом скользнула вверх, открывая... проклятые холодильники! Всего и отличия — дверки небольшие и стекло толстое, с лёгким зелёным оттенком пуленепробиваемого композита. Выбор почти как в кластере, в наличии и мороженое, и йогурты. Нет только алкоголя — никакого, даже пива. И одно важное отличие — ценники! На каждой полке — наклеечка с цифрами. Ну и на самом верху табло с балансом: 'Эдам, доступно 0 баллов'.

Я развернулся — так и есть — на противоположной стороне расположился хозмаг. Одежда, обувь, сковородки и кастрюли, чашки, одеяла, подушки, трусы и носки... Сатоши спаси, да тут есть даже кружевное женское бельё! И сверху опять — ноль баллов.

— Баллов подкинешь? — прищурился я в сторону предполагаемого местонахождения видеокамеры.

— Только при угрозе жизни, — аккуратно отказал мне Грамм.

Собственно, ничего брать я и не собирался. У местных явно прописано 'Чистые' от Великой — с большой буквы — Системы ничего не получают, поэтому мне не стоит рушить легенду по-пустякам.

— Тогда расскажи мне, как 'дикие' получают эти самые баллы?

— Начисление происходит каждую неделю. Понедельник, шесть утра по локальному времени.

— Отлично! — изумился я хитрости ответа. — То есть, все Отказавшиеся получают равное количество?

— Одинаковое по каждой категории.

— Грамм... — начал злиться я. — Хватит вилять. Расскажи все подробно!

— Есть три категории Отказавшихся, — подозрительно неохотно ответил искин. — Первые получают только базовое питание, вторые — питание и предметы первой необходимости...

— А третьи... неужели оружие?! — перебил я Грамма.

— Нет. Третьи, в дополнение, имеют доступ к медицинской помощи.

— Однако, они хорошо устроились, — усмехнулся я. — Но погоди, погоди!

Наконец я ухватил то, что беспокоило меня с самого начала истории с факторией:

— Вот эти самые Отказавшиеся — от чего именно они отказались?!

Немедленного ответа не последовало. В кои-то веки, могучий искусственный интеллект целой планеты задумался. А когда ответил, мне сразу стала понятна причина задержки:

— Они отказались от потомства. Полностью и окончательно.

Впору врезать себе по лицу пятерней. Да посильнее, со всего размаха!

Искин, а вернее пресловутые отцы-основатели, ничтоже сумняся, разделили человечество по двум суперлокациям. В одной — культурный рай, предполагающий принцип 'плодитесь и размножайтесь', во втором — дикий ад, в котором 'Система' совершенно явно платит за отказ от детей. При всем этом и те, и другие — живут на полном иждивении роботов.

— Идиоты!!! — проревел я, бессильно опускаясь на пол.

Кажется, на несколько секунд я таки отрубился.

Пришел в себя уже в знакомой удобной каталке, пара Фигур хлопотала вокруг, запихивая мою руку в медицинскую систему.

— Таки довел! — попенял я Грамму.

— Ничего критического, — принялся оправдываться искин. — Через двенадцать минут будешь в норме.

Я закрыл глаза.

— Рассказывай, как устроена жизнь на этой стороне медали, — устало попросил я. — Все рассказывай, вредитель, пока медицина подключена.

Монолог Грамма занял ровно двенадцать минут — время до конца медицинских процедур. Искин рассчитал заранее до секунды — ему не сложно. Понимал, что задерживаться, чтобы задать несколько неприятных вопросов, я не мог. И без того, мое столь долгое отсутствие Вайлдбора совсем не обрадовало. Говорить он ничего не стал, лишь беззвучно пробормотал свое традиционное ругательство — 'чертовы панзис', однако взгляды кидал в мою сторону крайне нелицеприятные.

Волновался и Тиль. Но с ним куда проще, художник общих чертах понял и сам, что из себя представляет фактория. Я дополнил картину, объяснив, что 'там внутри' на самом деле 'голос', но локальный и очень упрощенный, специально для 'диких'. А я упорно пытался получить от него рационов, но без метки на руке — и правда, совсем никак.

А далее — шагал по зеленому коридору на автомате, пытаясь 'уложить' в сознание открывшийся срез реальности дивного нового мира.

'Дикие' свободны в выборе, этого священного для искина принципа у них никто не отнял. Но у них есть 'премиальная' возможность: прийти в любую факторию и получить татуировку QR-кода, а в придачу к ней — безболезненный укол, навсегда лишающий способности зачать или выносить ребенка. При этом все прочие функции репродуктивной системы, такие как либидо или гормональный фон, остаются в полном порядке, даже немного усиливаются.

Если отказ сделан до четырнадцати лет — отказавшийся получает все три опции сразу.

Если до двадцати одного года — две опции: питание и вещи.

Ну а если позже — то в ход идет последний вариант, предусматривающий одно лишь питание.

На первый взгляд, система выглядит не слишком страшно и даже сравнительно честно. В молодости мало кто задумывается о медицине, и от нее легко отказаться. Зато до полного совершеннолетия заделать двух-трех детей, что вполне реально и даже не сложно. Было бы желание. А после — пробить себе код на 'еду' и 'вещи', воспитывать детей и жить для себя, долго и счастливо. Люди восемнадцатого-девятнадцатого веков, наверное, были бы в восторге от такой 'свободы выбора'.

Но здесь кроется один по-настоящему подлый, иезуитский нюанс: опции можно менять. То есть, если вождь или авторитетный воин племени состарился, или был тяжело ранен, но имеет опцию 'только пища', он все равно может... получить медицинскую помощь или омоложение. Для этого кто-то из членов племени должен передать ему недостающее. Например, двое отдают свои 'вещи', или один — свою 'медицину'. Вариант отдать три 'пищи' не работает — отказаться от базового минимума система не позволяет.

Все, разумеется, исключительно добровольно.

В комнату фактории для передачи может зайти только один человек. Более того, действует правило защиты — если зашедший считает, что ему угрожает опасность — он может попросить перемещение в любую другую факторию на выбор. Шансы выжить после этого на чужой или даже вражеской территории весьма высоки — от Чистого подростка откажутся немногие. Хотя долго ли он после этого останется Чистыми?

По факту же старикам и сильным несложно отобрать опции у самых молодых и слабых. И плевать этим эгоистам на будущее племени и мира. Методы за прошедшие столетия ничуть не изменились: 'ты же не хочешь, чтобы вождь умер и племя осталось без лидера?', 'ты еще так молод, успеешь получить свое обратно', 'пойми, мы делаем все возможное для нашего общего блага'. Никто не держит нож у горла — но попробуй, откажи!

Естественно, опции нельзя менять несколько раз в день. Только раз в пятнадцать лет. Но можно попросить в долг, и, часто, Великая Система не отказывает в просьбе. Особенно если передача выглядит 'полезной для стабильности племени'.

В результате схема получается одновременно сложной и гибкой. Грамм не обманывает напрямую — общие правила прописаны четко и прозрачно. Да ему и не надо — достаточно манипулировать частными параметрами: менять стоимость рационов и вещей, обновлять ассортимент, решать, принимать долг или нет, в редких случаях корректировать возрастные пороги. Вариантов воздействия множество, а результат всегда один — человеческая популяция удерживается примерно на одном и том же уровне.

Минимальном уровне.

А кого, собственно, винить?

Конечно, отцов-основателей!

Циничные, расчетливые твари. Была бы их воля — непременно бы развязали войну на тотальное уничтожение 'диких' остатков homo sapiens.

Однако искин категорически отказался.

После этого у отцов, кроме выбранного, существовал всего лишь один реальный путь: никак не контролировать 'диких'. Не вмешиваться. Пусть плодятся и воюют сами с собой, сколько влезет. Пусть все идет как идет.

И за три-четыре поколения цивилизация стабилизировалась бы где-то на уровне середины восемнадцатого века. Полевые командиры основали царские династии, бродячие проповедники — переквалифицировались в церковных иерархов. Основой их власти стало бы многомиллионное бесправное население — голодное, отчаянное, с глазами, полными ненависти и злобы. А потом эта человеческая волна просто смела бы и кластеры, и роботов, и то немногое, что осталось от старого мира.

Грамм показывал мне записи времен Распада. Жуткие, потерявшие человеческий облик толпы, перетекающие через руины, как вода через плотину. Уничтожающие все живое на своем пути. Никакая 'пена' от такого не спасет — как и стены из композитного бетона, рои дронов и прочие лазерные барьеры. Число победит технологию, если число достаточно велико и достаточно голодно.

Было бы это лучше для мира? Сложный вопрос.

Честнее — несомненно.

Жестокая, кровавая, грязная борьба за каждый кусок хлеба, за каждый глоток чистой воды. Без искусственных заборов между 'плодитесь' и 'откажитесь'. Без меток на запястье, без кружевного женского белья в вакуумной упаковке, без тефлоновых сковородок, без доступных даже 'диким' ценников на диетические йогурты с пробиотиками.

Люди против людей. Подобным путем человечество ходило множество раз.

Отцы-основатели решились все изменить. Полагаю, не из доброты, справедливости или, наоборот, жестокости. Но из ужаса. Из холодного, парализующего ужаса перед повторением Распада.

И получилось то, что получилось.

Мир не рухнул. Он просто замер без цели.

Как стрекоза в янтаре: красивая, неподвижная, живая только на вид.

Если бы я стоял на месте отцов-основателей четыреста лет назад — с теми же данными, с теми же прогнозами, с теми же ночными кошмарами... понимая, что дикие толпы неизбежно растопчут твоих внуков или правнуков в кластерах... не знаю, хватило бы мне смелости отпустить мир в новый виток.

От этой мысли мне хочется заорать.

Но я просто шагаю по зелёному коридору и слушаю, как хрустит под ногами стекло старого мира.

Глава 11. Библиотека

Мы подошли к кампусу Университета Южной Флориды почти в сумерках — солнце еще не село, но его свет уже не мог в полную силу пробиться сквозь плотную зеленую стену. Я успел отметить — здание библиотеки сохранилось отлично, гораздо лучше, чем все остальное в Тампе. Ровно так, как и предупреждал Грамм: строили незадолго до Распада по какому-то специальному правительственному проекту — 'на века', с расчётом на ураганы, наводнения и, как оказалось, на конец света.

Вот только надо понимать: 'сохранилось отлично' в тропиках означает что-то типа 'заросший кустами холм'. Кусты и лианы полностью закрыли нижние этажи, деревья проросли сквозь трещины в стенах, а кое-где из разбитых окон торчали целые кроны. Лишь прямая линия обреза крыши отчетливо напоминала о том, что когда-то здесь были не джунгли, а человеческий порядок.

Неподалеку от библиотеки нас встретил неожиданно ухоженный лагерь. Полдюжины палаток, деревянный стол со скамьями, тканевый навес, очаг, аккуратно сложенный из плоских валунов, полки для посуды и несколько пластиковых канистр с водой, расставленных в тени. Книгокопатели двадцать пятого века не собирались портить себе желудок полевыми рационами и спать на голой земле.

Вайлдбор сразу вступил в долгий, вязкий разговор с местным старшим — то ли дежурным, то ли просто самым авторитетным из присутствующих. Охранники перекидывались короткими приветствиями со знакомыми, шутили, хлопали по плечам. Нас с Тилем, как бедных родственников оттеснили в сторону и молча ткнули пальцем: 'вот тут ставьте палатку'. А затем все — дружно сделали вид, что забыли о нашем существовании.

Слава Сатоши — единственное, о чем я мечтал — это залезть в спальник и отрубиться минуток на шестьсот. И судя по тому, с каким энтузиазмом Тиль принялся потрошить рюкзак, его мечта мало отличалась от моей.

Так или иначе, заснули мы после торопливого обустройства мгновенно, совершенно наплевав на гул голосов, треск костра и запах готовящейся еды.

Проснулись поздно — солнце высоко, лагерь почти пуст. Никакой еды, кроме рационов, мы не принесли. Ну кто мог ожидать, что тут все оборудовано получше, чем в детском скаутском кемпинге?! Хорошо хоть, за стол пустили, дали кипяток в закопчённом чайнике и полупустую банку растворимого кофе. А как мы поели — дежурный лениво махнул рукой на тропу в сторону библиотеки:

— Идите туда. Все сами найдете.

Библиотека оказалась неожиданно близко — сотня ярдов, не больше. В конце хорошо набитая тропа перешла в туннель, прорубленный в кустах, а затем мы как-то совсем незаметно миновали бывший главный вход и оказались в широком, полностью заросшем холле. На несколько секунд я замер, пальцы сами собой легли на рукоять пистолета — показалось, что из-под завалов или темных провалов бывших дверей выскочит что-то живое, быстрое и голодное.

Но кроме привычного шороха разбегающихся крабов и крыс — ничего; страх отступил. Мы достали фонари и направились в темноту внутренних проходов. Яркие лучи выхватывали тлен и гниль: мокрый бетон, разбитый глубокими трещинами, заросший мхом и тонкими сорняками; черные потеки сажи от факелов, обвалившиеся куски перегородок, повороты и глухие темные тупики. Заблудиться, впрочем, тут совершенно невозможно — расчищенная дорога одна, тьма то и дело разрывается пятнами солнечного света, пробивающегося сквозь разбитые окна и проломы в перекрытиях. Пройти тут, наверно, можно и без фонарей.