Пусть у людей радости хоть на немного, но больше станет, тем более орки хвалились, что вино людям по нраву пришлось, как и прочее добро, из схронов вытащенное.

Второе — родным. Его писать было проще, да и состояло оно всего из двух слов. "Жив. Задержусь".

Немного подумал. Распечатал письмо. Дописал "Буду не один". И только после этого отдал, чтоб отправили письма.

Не помню я чтобы у нас в обители было уж очень комфортно жить, поэтому лучше уж Сильви у моих родных остановится. Вряд ли с отцом-настоятелем так просто будет уговориться по поводу монастыря Грегориат.

Излишки, вредящие спасению души, из схронов были изъяты перед тем, как пошёл снег, а когда он пошёл — стало понятно, что до весны никуда я уже не отправлюсь: коротковаты у меня ножки, чтобы ходить ими по снегу, который в лучшем случае мне по пояс.

Подумав немного, признался себе: я собрался остаться в Вольных камнях до весны ещё когда только писал письма. Причина тому была донельзя странная и невозможная в своей нелогичности. Мне нравилось проводить время с Сильви и орками — с ними каждый мой день был не похож на предыдущий.

Размышляя об этом в минуты покоя, я приводил себе десятки правильных, уместных цитат, говоривших о долге и иных важных вещах, но почему-то теперь они звучали не слишком убедительно, скорее попыткой самооправдания, чем единственно-возможной истиной, которой и следует руководствоваться в жизни.

Возможно, происходит то, чего опасались и патер Джузеппе да Кортона, и аббат дель Фьоре — я скатываюсь в ересь, прикрываясь чужими словами.

"Сказано тебе — даже служитель Тёмных богов может цитировать Писание".

Истинно так.

Я это помню.

Я это не забыл.

Слишком глубоко это сидит во мне.

И всё же почему я всё ещё здесь, в Вольных камнях, а не в своей обители?

Почему так часто в своих размышлениях возвращаюсь к "Urbi et Orbi", к тому, что Il Saggio говорил о любви, к тому, что "неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим, а дети их Истинному угодны и милостью его одарены"?

Не потому ли, что вера матушки Бениты да и почти всей женской половины Вольных камней, никак не мешает ей жить с открытыми хаосопоклонниками и в то же время ходить на службы отца Матео?

Возможно... об этом необходимо ещё подумать... ответ должен быть, его не может не быть...

— О чём опять задумался? — легла рука мне на макушку. — Грустишь, что до весны тут застрял? И некому тут тебя потиранить?

— ... не знаю... не уверен...

По инициативе матушки Бениты и с разрешения отца Матео, в чьём приходе было селение, в Вольных камнях появился молельный дом.

— Чего почём зря задницы морозить, когда у нас свой святоша есть? — обосновала свои действия жена старосты.

Я был благодарен.

Очень.

Я смог заняться привычными делами: собирать людей для общей молитвы, читать вслух Писание и труды Il Saggio, рассказывать жития святых.

Аббат дель Фьоре был бы мной доволен: communicatio in sacris, в нарушении которого я был обвинён, и которое путникам и терпящим лишения разрешалось не соблюдать, теперь соблюдалось.

Сильви в молельный дом тоже заглядывала.

В основном по праздникам, например, на день святого Стефана, на двенадцать виноградин... или, когда узнавала, что сегодня я буду рассказывать о святых, которые относились к Militae, Fundatores и Thaumaturgi, о воинах, основателях и чудотворцах.

Время в Вольных камнях пролетело как-то незаметно.

Весна пришла как-то слишком рано и неожиданно.

Настала пора нам с Сильви продолжить путь в мою обитель, а матушке Бените и остальным верующим вновь ездить в Эльсерро.

Жена старосты и многие женщины сильно сокрушались по этому поводу и говорили, что неплохо было бы в Вольных камнях хотя бы небольшую часовеньку поставить.

Я пообещал попробовать через отца-настоятеля получить разрешение у епископа на это славное дело.

Дорога в обитель была лучшей из дорог, которой я когда-либо хаживал.

Лёгкой и светлой.

— Знаешь, а драться-то совсем и не хочется. — на очередном привале вдруг призналась Сильви.

— Вы ещё скажите, что и в Грегориат желания идти нет.

Повисла тишина.

Она заставила меня забеспокоиться.

Если не Грегориат, то какова цель того, что Сильви всё ещё рядом со мной?

Может быть я, как и демон, убитый Среброволой Сиреной, настолько запутался в своих мыслях и планах, что утратил способность видеть самый простой и логичный ответ?

— Есть желание чтобы ты наконец перестал мне "выкать". А то всё "вы" да "вы", как будто чужой. А мы ж вместе вон сколько всего уже сделали.

Да, многое сделано.

Многое... больше, чем должно... и я не только о послушании говорю... нет не так... и я не о послушании говорю, а обо всём остальном, что я не должен был сделать, но всё же почему-то сделал...

— Я попробую.

— Вот и пробуй, а то я теперь ведь сильная — если что и поколотить могу.

— Так вы ж... — споткнулся, немного замедлил речь, чтобы больше не ошибаться, — так ты говорила, что драться совсем не хочешь?

— Так то — других, а то — тебя. Надо разницу понимать.

— А-а-а-а-а. — вроде как понимая протянул я, хотя в очередной раз мне ничего понятно не было.

Аббатство Святого Престола Грегориата совсем не изменилось за время моего отсутствия.

Не изменился и отец-эконом, которому я сдал выданные на время послушания вещи и бумаги, в ответ получив стандартный ворох претензий и необходимость заполнить ряд документов; как не изменился и отец-исповедник, который принял у меня отчёт о миссии и сообщил, что о времени, когда отец-настоятель сможет принять нас будет сообщено позже, а пока нам позволялось отдохнуть.

Для нашего с Сильви отдыха я предпочёл родительский дом, а не келью.

— У тебя что — родители есть? — эльфийка оказалась ошарашена новостью.

— А с чего это им у меня не быть? — ответил я вопросом на вопрос.

— Так с того, что ты... ты ж святоша...

— Я — облат. — хоть ситуация вышла забавной, я как можно спокойнее пояснил. — А облат — это, считай, ученик. Да и после пострига — прямого запрета на общение с родителями нет.

Сильви после этого долго молчала, а потом выдала:

— А я ведь уже почти поверила, что ты исправляться начал и перестал мне голову дурить.

— Меня не исправить — я ж это говорил. Или забыла?

— Ты вообще много чего говоришь и часто не по делу, я что по-твоему всё это помнить должна?

— Toccato, signora. Il colpo è perfetto. — был вынужден признать я, что пропустил укол.

— Знаешь, эти твои словечки не делают тебя умнее, в моих глазах... скорее хочется дать тебе в лоб, чтоб не умничал.

— Не нужно бить меня в лоб, по крайней мере когда это может кто-то увидеть, — не роняй авторитет Святой своры, частью которой я всё-таки являюсь.

— А ты тогда не умничай.

— Не буду.

— Вот и молодец.

Когда мы добрались до дома моих родителей, я его не узнал.

Такое чувство, что все тосийцы, имевшие хоть какое-то отношение к нам решили вдруг заглянуть в гости.

Заглянуть и остаться.

Вообще для тосийцев как раз характерно обитание в плотных, крупных группах, но моя семья была несколько далека от подобного. По крайней мере так мне до этого момента казалось.

Хорошо, что в Вольных камнях я успел попривыкнуть к виду бегающих, плачущих, вопящих, дерущихся по поводу и без повода детей, а то сейчас от увиденного скорее всего впал бы в ступор.

— Да, вернулся.

Двое мужчин средних лет стояли друг напротив друга и о чём-то спорили, размахивая руками. Дядя Альберто, муж тёти Лючии, и кузен Матеош, сын дяди Антонио. Шерсть дыбом. К ним подбежала тётя Грация, жена кузена Паоло, с кастрюлей, рявкнула что-то — оба мгновенно замолчали, развернулись и пошли в разные стороны. Тётя Грация ушла с победным видом.

— Это Сильви — моя спутница и ученица.

На скамейке у стены спал подросток, чей — не понятно. Мимо пробегала девочка лет четырёх, судя по цвету меха дочь кого-то из родственников по линии отца, остановилась, посмотрела на него, аккуратно завязала бантиком его усы.

— Нет, дядя, я не собираюсь принимать "то" предложение. И вам рекомендовал бы прекратить общаться с теми, от кого мне могут поступать "такие" предложения.

Нонна, родная бабка тёти Элси по отцу, сидела и искала что-то в узелках, которыми была обложена. Рядом вертелся какой-то мелкий выпрашивая сладкое. Нонна, не глядя, щёлкнула его по лбу. Мелкий обиделся, отошёл на два шага, постоял, вернулся и сел рядом. Нонна сунула ему конфету. Мелкий съел и успокоился.

— Да, от еды мы бы не отказались.

Дядя Марчелло, старший брат отца, в фартуке пытался пронести через двор огромную кастрюлю с чем-то ароматно пахнущим. Чьи-то дети бегали у него под ногами, он пританцовывал, уворачиваясь. Кастрюля качалась.

— Да, тётушка, Сильви, в курсе, что она — не орк. Просто она так шутит.

Дед Матин дремал в кресле-качалке.

— Нет, зуб не я ей выбил.

У колодца тётя Кьяра, жена дяди Марчелло, и её свояченица Элеонора полоскали бельё и одновременно сплетничали, понижая голос до шёпота, когда мимо проходил кто-то.

— Спасибо, Сильви и так хорошо. Если что-то надо, она сама возьмёт.

В тени дерева зять Нонны — дядя Ренато — и сын дяди Беппо — кузен Пьетро — играли в карты.

— Нет, мама, нам с Сильви нужно постелить отдельно. И нечего на меня так смотреть. Мы просто путешествуем вместе.

В творившемся бедламе Сильви чувствовала себя как рыба в воде.

Пропадала, появлялась.

Оживлённо спорила с кузеном Альдо о чём-то.

Жевала.

Таскала на себе каких-то малышей.

Ела.

Кивала, слушая жалобы тётушки Эльвиры.

Кушала.

Что-то рассказывала девушке, имени которой я не знал и не мог даже определить — по линии отца или линии матери она моя родственница.

Пила.

Оказывалась разыскиваемой бабушкой Чечилией.

И опять жевала.

— Гляди, чего есть.

Я уставился на три веера в её руках.

— Этот от бабушки Виоланты, этот от бабушки Фьоренцы, а этот от бабушки Чечилии. Представляешь? Роняют, а когда я поднимаю говорят "Милая, покажи мне, как он смотрится, у тебя в руке"... все три одна за одной, как по писанному, так и говорят мне, а потом отдают, ведь это веера, оказывается, для молодых рук... мне-то веер не нужен, тем более целых три, но ты ж глянь, красивые же?

Веера действительно были красивые, а Сильви плохо разбиралась в традициях.

— А вот ещё апельсинами угостили. Будешь?

И откуда-то из-за пазухи достаёт два апельсина.

Серьёзно за неё взялась моя родня, но хорошо, что Сильви ничего в этом не смыслит.

Пусть радуется.

А я уж потом ещё раз своим объясню, что они всё не так поняли.

Мои объяснения, если и имели эффект, то прямо противоположный тому, на который я рассчитывал, поэтому в течение ещё нескольких дней, что мы ждали встречи с отцом-настоятелем, Сильви получила несколько украшений из коралла.

Шпилька для волос, судя по её стоимости, скорее всего была ворованной, — никогда не водилось у деда Эмилио денег на такие подарки, а вот с контрабандистами и прочими мутными личностями дед водился.

— Слушай, а как ты таким при таких родных умудрился вырасти? — делясь со мной очередными апельсинами, вручёнными кем-то из родственников, спросила эльфийка.

— Каким "таким"?

— Ну таким... — и рукой на меня показывает, на меня целиком, — Эрвином...

— Я старался. — честно ответил я. — И был уверен, что в своём деле я хорош.

Липкая от апельсинового сока рука легла мне на макушку:

— Да хорош, ты, хорош, сильнее всех, кого я знаю.... только ты у нас умный до той степени, что совсем глупый...

— Дожили... я теперь ещё и глупый...

— Ты не обижайся... я ж правду говорю...

— Да не обижаюсь я...

— Врёшь ведь... а я тебе верю... апельсинку будешь доедать или мне можно доесть?..

— Сам доем.

— Ага, говорил, что не обиделся, а сам апельсинкой делиться не хочешь.

— Это моя половинка.

— Но мог бы и поделиться. Я ж голодная.

— Ты всегда голодная.

— Не всегда.

— Да, иногда ты ещё спишь.

Сильви перестала трепать мою голову своей липкой рукой:

— В следующий раз апельсинки, что нам дадут, съем сама. Так и знай.

Это был аргумент, поэтому я всё же решил поделиться.

О том, что отец-настоятель готов был нас принять уже давно и даже принял я узнал от Сильви, когда та в ответ на мои сетования, что аудиенция что-то затягивается, сообщила, что в общем-то она уже была у отца-настоятеля и обо всём, что хотела уже с ним переговорила, так что через недельку-другую можно будет нам и в Вольные камни возвращаться: как раз подготовят необходимые бумаги.

— Не может быть такого. — только и смог, что сказать я, когда это узнал.

— Может. Я ведь орк, а орки никогда не врут. — ответила мне Сильви и светилась при этом так, что не будь на дворе день, люди бы подумали, что солнце вздумало воссиять в ночи.

Меньше чем за неделю я получил у отца-эконома все положенные документы.

Новое послушание.

Письменное разрешение епископа на строительство часовни в Вольных камнях.

Каноническую миссию, согласно которой я не переставал быть облатом, но также становился катехизатором, "свидетелем веры, наставником и спутником, который призван участвовать в передаче веры от первого возвещения до подготовки к таинствам, во всецело светской форме, избегая любых проявлений клерикализма".

Документ об окончании курса катехизаторов за подписью отца-настоятеля, к которому прилагалась короткая записка "Не бойся, что тебя могут отозвать. Бойся, что твое служение перестанет быть нужным. А пока оно нужно — миссия будет. И не важно, на год она или на десять лет. Важно, что она — от Церкви. А Церковь, сын мой, вечна. Даже если мы — временны".

Свидетельства о бедности на нас с Сильви и письмо-поручительство на эльфийку.

Котомки, фляги.

Получил я и свой посох.

К нашему котелку, подарку матушки Бениты, добавилась сковорода — от моей матушки.

В путь мы отправились после пира, подготовка к которому заняла целых два дня, а о результатах которого мы с Сильви к счастью не узнали, потому как решили сбежать до того, как к нам домой были присланы воины аббатства.

В Вольные камни шли не спеша: я не отказывал ни Сильви, ни себе в желании полюбоваться садами и лугами в цвету.

Иногда, памятуя уроки падре Игнацио дель Валье, даже делал крюк.

Никак нельзя было пройти мимо Скави, где среди выжженной земли имперских мостовых пробиваются дикие маки, ромашки и полевые цветы.

Нельзя было не посетить и Валье-де-ла-Гальинера, чтобы увидеть, как долина превращается в "пенное белое море" из тысяч цветущих деревьев.

В сад Нинфа мы попали только благодаря тому, что был мне известен один тайный ход. Не для простых смертных то место. Сад Нинфа, несмотря на название это не сад в привычном понимании, а настоящий заброшенный город, который утопает в цветах. Прозрачные воды реки гладким зеркалом покрывают улицы, давая питание бесчисленным розам, глициниям и магнолиям, которые каскадами свисают с древних стен, отражаясь в кристально чистой воде.