Историю Ахмеда продолжает история его сына — султана Геммета бин Ахмеда. После смерти отца Геммет находился в Османской империи. Причем османский султан «жаловал» его и Саадет-Гирея бин Менгли-Гирея302. Через два года после смерти Ахмеда мы видим Геммета и Саадет-Гирея во главе экспедиции к Белгороду и Добричу303. Хан Мухаммед-Гирей пытался войти в сношения с султанами и отправил к ним посла с грамотами, но напрасно. Султаны разорвали грамоты хана: «не надобет нам твой посол, ни твои грамоты». Василий III при этом получил грамоты от примкнувшего к Геммету князя Бурнаша и от слуг царевича Адар-Газы и Алакума. Бурнаш и слуги царевича писали:
Государю нашему Гемметь салтану Бог счасток даст, в Перекопи государем будет.
Таковы были надежды. А в случае неудачи, прибавлял князь Бурнаш, «опричь нам твоей земли инде места не искати»304.
Московские послы в течение последующих нескольких лет прилагали неоднократные усилия, пытаясь выйти на контакт с сыновьями Ахмеда, в надежде убедить их приехать в Московское государство305. Василий III еще в 1519 г. поручил ехавшему в Кафу послу Голохвастову разузнать, где дети Ахмеда, и звать в Москву младших царевичей — Юсуфа и Бучкака и их аталыка (воспитателя). Великий князь поручил Голохвастову звать и Геммета. В 1521 г. послу снова были поручены переговоры как с Саадет-Гиреем, так и с царевичем Гемметем; при этом Саадет-Гирея поручалось звать в Москву, только если он сам поднимет вопрос об этом, и обещать ему от имени великого князя Каширу (но не Мещерский Городок; на этом «правду давати» послу не разрешалось). Геммета же, памятуя о дружбе Ахмеда и услугах самого Геммета, Василий III поручал звать усиленно, говорить и с людьми царевича, чтобы и они уговаривали его ехать в Москву, и обещать ему и Мещеру, и Каширу. Если же Геммет спросит о Казани, следовало ответить: «а и Казани, господине, государь наш тебе не боронит же»306[86]. Обоим султанам обещался свободный отъезд из владений великого князя в случае их желания — «без всякия зацепки». Тем не менее московские усилия не увенчались успехом.
Москва приглашала тех персон Крымского ханства, у которых в принципе могли возникать политические проблемы на родине; в их числе были и сами действовавшие ханы. Для них «на всякий случай» заготавливались резервные копии пригласительных документов, в случае если они сами «похотят» заиметь их307[87]. Как я уже говорил, Москва использовала все пути внедрения в степную политику, невзирая на лица и статусы.
И позже Москва неоднократно пыталась переманивать к себе именно высший истеблишмент Крымского ханства, — ближайшее окружение и прямых родственников хана, да и самих ханов. Для нас представляет интерес фигура одного из сыновей хана Мухаммед-Гирея I, Ислам-Гирея бин Мухаммед-Гирея. В 1520-х гг. вопрос наследования крымского престола оставался весьма болезненным. В этой борьбе активно участвовал Ислам-Гирей. В течение 1520-х гг., а также в начале 1530-х гг. он неоднократно выезжал в открытые пространства Степи. Здесь он выходил на контакт с московскими официальными лицами, которые оказывали ему помощь, например, когда он прибывал «по Самару»308. Между султаном и великим князем были установлены политические отношения, причем отношения структуры «отец-сын»309 («сыном» был Ислам-Гирей, а «отцом» — Василий III)310.
В начале октября 1524 г. тогдашний крымский хан Саадет-Гирей бин Менгли-Гирей задумал устранить другого претендента на ханский трон — Ислама. Предупрежденный о замысле хана, Ислам бежит «на поле». Вскоре крымские «уланы, мырзы и князья», ведомые кланом Ширин, объявили его ханом311. Однако после вступления в игру Сахиб-Гирея бин Менгли-Гирея ситуация изменилась: Ислам вновь был вынужден бежать «на поле»312. В дальнейшем он еще не раз скрывался из Крыма (март 1528 г.)313.
Примерно в 1530 г. (февраль-июнь) Василий III предлагал Исламу выехать на Русь314[88]. Никоновская летопись сохранила известие о переговорах между Ислам-Гиреем и Василием III в 1531—1533 гг., в которых речь шла об установлении вассальных отношений Ислам-Гирея к великому князю:
Князь бы великий пожаловал, учинил его собе сыном, а Ислам бы великого князя назвал собе отцем, и нечто какова невзгода будет, и великий бы государь пожаловал, дал в своей земли место (выделено мной. — Б. Р.), а он неотступен хочет быти от великого князя и до своего живота315.
Хотя переговоры закончились выдачей Ислам-Гиреем шертной грамоты, но, по-видимому, практического значения она не имела. В 1531 (не позднее мая) — 1532 (не позднее января) гг. Ислам-Гирей правил как хан в Астрахани316.
Примерно в апреле 1532 г. в Москву прибыл человек Ислам-Гирея Кудояр с сообщением, что «ис Крыма сам идет Кирей царь (Ислам-Гирей. — Б. Р.), и крымские люди выслали его, и он ходит на поле за Доном, и князь бы великий пожаловал, учинил его собе сыном» и «дал в своей земле место». Василий III это предложение принял и сразу же отправил к Исламу князя М. И. Кубенского. Тот и привел Ислама к присяге317. Василий III «…сыном его назвал»: астраханское фиаско заставило Ислама искать защиты в Москве318.
Переговоры с Исламом вызвали неудовольствие в Крыму. В мае в Москву прибыло сообщение от Ислама, что «крымский царь… хочет идти на великого князя украину». Разгневанный крымский хан Саадет-Гирей потребовал вернуть своих послов, находившихся при дворе великого князя, и прервал всякие сношения с Москвой319. Вскоре Саадет-Гирея вновь согнали с престола и вновь провозгласили ханом Ислама. Это же подтвердил и присланный самим Исламом его «человек»320.
Итак, в конце концов Исламу удалось захватить власть в Крыму. Это произошло в 1532 г. Узнав об избрании Ислама, Василий III послал своему бывшему протеже письмо с поздравлениями, в котором называл его «братом и сыном»321. Естественно, официальные лица в Москве приветствовали избрание ханом лица, которое формально признало себя подчиненным великому князю. Однако вскоре (примерно конец 1532 — начало 1533 гг.[89]) Ислам-Гирей уступает престол Сахиб-Гирею, а сам становится калгой (в Крыму — наследник престола, второе лицо после хана) при хане323.
Отношение Ислам-Гирея к великому князю изменилось: 14 августа 1533 г. вернувшийся в Москву из Крыма Небольса Кобяков сообщил, что он встретил на пути султанов Сафа-Гирея и Ислам-Гирея, направлявшихся с большим войском к Рязани324. У Ислама, по слухам, было 40 тысяч «крымских людей». Это была серьезная опасность. При этом Ислам прислал весть, что идет на Русь «неволею»:
Идет на тобя (Василия III. — Б. Р.) крымской царь да казаньской, и яз-деи неволею иду, царь меня послал турской, а отдал мне вотчину мою да 2 града придал мне свои. Иду яз, а тебе дружу325.
Последняя фраза, на мой взгляд, весьма колоритно характеризует саму суть позднезолотоордынско-московских связей: да, «дружу», но «иду» (войною): пожгу города, уведу в плен население; но при этом — я «друг и брат», или «сын», как удобнее.
Характерно, что ногаи называли Ислам-Гирея в своей переписке с Москвой более приближенно к политическим реалиям: «и твой (московского великого князя. — Б. Р.), и наш недруг»326.
15 августа Ислам выжег рязанские посады[90], но, узнав о выступлении великого князя, предпочел 18 августа повернуть назад. За ним была выслана погоня, переправившаяся через Оку, однако с основными силами Ислама она так и не встретилась, только потрепав крымские арьергарды[91]. Своеобразный «сын и друг» великого князя бежал «быстрее лани», по едкому выражению советского историка327.
Финал Ислама был печален: он был убит летом 1537 г. беклербеком («князем») из клана Мангыт Баки бин Хасаном бин Мансуром бин Тимуром328.
В переписке Москвы с Литвой от 1536—1537 гг. есть московская характеристика Ислама: «человек шаток и нестоятелен»329.
Как мы можем видеть из примера взаимоотношений с Ислам-Гиреем бин Мухаммед-Гиреем, опять-таки Москва заманивает к себе политических «тяжеловесов». Сын правившего хана Мухаммед-Гирея, сам правивший в важнейших позднезолотоордынских юртах — Крыму и Астрахани (хотя и непродолжительное время), хан мог быть очень полезным Москве в политических играх с Крымским и Астраханским ханствами. Такому человеку Москве не жалко было обещать «место» в своей земле. Однако в данном конкретном случае приглашение не было реализовано.
Как к такого рода предложениям относились сами участвовавшие в процессе стороны? Видимо, каждая старалась использовать другую, не особо заботясь о выполнении договоренностей, при удобном случае просто «забывая» о них. Единственный нюанс — Москва, как пока еще более слабое звено в московско-позднезолотоордынском тандеме, опасалась откровенно нарушать свои обязательства перед татарской элитой; ордынцы же не особо заботились об этом, видимо, воспринимая свою роль в этих связях как роль сюзеренов (по происхождению), временно оказавшихся в затруднительном положении. С их точки зрения, в таком положении не грешно было обратиться за помощью и к правителю «русского улуса», покоренного когда-то их предком Бату (о чем они никогда не забывали). Когда же ситуация менялась в их пользу, зачастую они дезавуировали озвученные обязательства и поступали так, как им удобнее, не заботясь о психологической экологии своего поведения330[92]. Поступки, имеющие в своей основе мотивацию силой, есть норма для политики — как для современной, так и — особенно — для политики ХѴ-ХѴІ вв.
Характерно, что после кардинального изменения политических конфигураций позднезолотоордынского мира, вызванных московским завоеванием Казани и Астрахани в середине XѴI в., и неудачного опыта с выездом Мурад-Гирея бин Мухаммед-Гирея II[93], высшие лица Крымского ханства более не воспринимали Москву как место для «опочива». В начале 1591 г. на прямой вопрос Москвы, куда в случае смещения его с престола Портой побежит крымский хан Гази-Гирей II, «к турскому или к московскому», крымский представитель в Москве раздраженно отвечал, что, естественно, «к турскому»332. Это неудивительно — Крым и Москва после событий 1552 и 1556 гг. стали уже не «заклятыми друзьями», как в первой половине XѴI в., но откровенно злейшими врагами.
Несмотря на то что в книге рассматривается роль Москвы в позднезолотоордынских отношениях («Москва и татарский мир»), а не наоборот, я намеренно поставил Большую Орду и Крымское ханство в названии параграфа на первое место. Исходя из поведения даже не самых удачливых игроков, представлявших эти государства, в их контактах с Москвой, можно сделать вывод о том, что время доминирования Орды, в ее тогдашних (Большая Орда и Крым) реинкарнациях, еще не прошло. Именно татарская сторона в это время являлась превосходящей как в плане политического статуса, так и в плане военной мощи. Зачастую ее представители сами являлись инициаторами в вопросах потенциального переезда в Москву, именно они, видимо, в немалой степени определяли и условия, на которых они согласны выезжать в «русский улус». И именно благодаря их воле и желаниям очень часто эти выезды так и оставались только нереализованной возможностью.
Параграф 3
ТАТАРСКИЕ ЮРТЫ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА: ЭВОЛЮЦИЯ ПОЛОЖЕННИЯ
(1473 г. — 1590-е гг.)
Однако постепенные изменения в положении Москвы и татарского мира происходили. Сам ход истории подготавливал их, двигаясь плавно и как будто ненамеренно, неявно. Как будто бы случайно было образовано Касимовское ханство; казалось бы, в традиционном для ХІІІ-ХІѴ вв. ключе развиваются отношения между Москвой и основными наследниками Улуса Джучи в XѴ в. В то же время некоторые маркеры стали показывать сдвиги в до того неизменно работавшей системе. Подстраиваясь под сложившуюся модель взаимоотношений с наследниками Золотой Орды, московская сторона стала вносить в нее свои коррективы. Решив использовать свои минусы в качестве плюсов, она сама стала приглашать татарских знатных персон для сотрудничества. Соответственно, возникал вопрос, каким именно образом включить данный иноконфессиональный, иноэтничный элемент в структуру московского общества и государства. Подчиненная сторона нашла неординарный способ превратиться в доминирующую: она использовала против своих бывших сюзеренов их же методы и приемы. Рассмотрим, как это происходило.
Муртаза бин Мустафа бин Улуг-Мухаммед и его юрт в составе Мещеры
В 1471 г. московский великий князь Иван III Васильевич готовился к походу на Новгород. Это предполагало достаточно длительное его отсутствие в столице. Поэтому он предпринял меры по укреплению ее безопасности:
А на Москве оставил князь велики сына своего великого князя Ивана да брата своего князя Андрея Меншего333.
Кроме того, великий князь отправил в открытые пространства Степи своего посланца, чтобы тот отыскал там султана Муртазу334[94]:
И того же лета князь велики, идя к Новугороду, послал в поле Микиту Беклемишова искати царевичя Муртозу, Мустофина сына, звати его к себе служити. Никита же, нашед его в поле, и перезва его к великому князю, поиде с ним к сыну великого князя на Москву…335
Итак, в 1471 г. «с поля» в Москву выехал султан Муртаза, сын султана Мустафы, убитого в битве на Листани в 1443 г. Причина выезда, судя по всему, кроется в борьбе за казанский престол конца 1460-х гг. Вероятно, в московские земли он попал из ногайских степей336.
Союз, возникший между московским правителем и султаном-Джучидом, похоже, удовлетворил обе стороны — не позднее конца 1473 г. Муртаза вновь прибыл в Москву, и, как сообщают летописи, и он и Иван III пришли к соглашению, что султан и его улус[95] (видимо, немногочисленный) обоснуются в Московии на постоянной основе. Местом дислокации был выбран «Новый Городок» (на Оке) и его окрестные территории338. Скорее всего, этим «Новым городком» была Елатьма, входившая в состав территории Мещеры-Касимовского ханства339, возникшая незадолго до пожалования ее Муртазе (на это указывает название — «Новый городок»340[96]).
Видимо, «Новый Городок» Елатьма входила в состав Мещеры-Касимовского ханства на правах составного юрта-княжества, а его правитель Муртаза был в своеобразных вассальных отношениях с Данияром бин Касимом — вторым правителем Мещерского юрта341. Косвенным подтверждением данного предположения может служить тот факт, что Муртаза упоминается вместе с султаном Данияром как возможные претенденты для посылки на Большую Орду хана Ахмеда (при обсуждении этого вопроса крымским ханом Менгли-Гиреем с Иваном III) в 1475 г. — Муртаза назван после Данияра:
