Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

— На меня?

— Ну не на меня же...

Вой, с которыми мы изрядно исходили местность, вели нас безошибочно.

— Дон Раймундо, знаете, до меня доходили слухи, что вы называли меня зелёной и безумной. Я этим слухам не поверила, ведь идальго не мог подобное говорить о девушке.

— Почему же? Ваша кожа ведь действительно имеет прелестный зелёный оттенок, а безумие...

— Потому что мне не нравится, когда меня называют зелёной. Заполните это, дон Раймундо.

Дорога, которая заняла у меня неизвестно сколько времени, теперь казалась не длиннее послеобеденной прогулки.

И гораздо безопаснее.

От тумана почти ничего и не осталось.

Вместе с туманом пропали и всего его обитатели.

— И на будущее, дон Раймундо, прошу не называйте мою маму — Каллипиги. Ей это не нравится, и она может подумать, что таким образом вы с ней заигрываете, а если моя мама так решит... да, дон Раймундо, тогда мне точно придётся искать другого спасителя для страны.

— Почему же?

— Моей маме не отказывают.

— Вы не поняли: почему вашей маме не нравится, когда её называют Каллипиги. И я слышал, как другие её так называли.

— Другие мою маму так звали, когда её рядом не было, а вы...

— Так что же не так с этим именем?

— Это давняя история. Когда-то очень давно жили две сестры — дочери бедняка. Они спорили, у кого из них красивее... ну, вы поняли. Не могли решить. И пошли к прохожему — молодому человеку из богатой семьи — спросить его мнение. Он посмотрел. Вынес вердикт. И женился на той, чья... "прелесть" показалась ему прекраснее. Но на этом история не кончается. Сестра, которую не выбрали, обиделась — не на жениха, на мою маму. Мол, почему та не сделала так, чтобы она победила? Мама явилась ей во сне и сказала: "Не злись. Я сама завидую красоте твоей сестры".

— Ничего не понял. Глупость какая-то.

— Просто вы, дон Раймундо, ничего не понимаете в женщинах.

— Так объясните мне, а не увиливайте.

— Дон Раймундо, за время нашей разлуки вы стали несколько более настойчивым? Вам идёт.

— Я всё ещё жду объяснений.

— Всё проще, чем кажется. Вот представим, что вы проиграли бой...

— И что с того? Значит противник оказался сильнее, значит я должен сделать так, чтобы в следующий раз я оказался сильнее.

— Не перебивайте... представим, что проиграли, а вас за это все стали звать лучшим фехтовальщиком. Обидно было бы, так ведь?

— Обидно?.. если бы я услышал обидные, оскорбительные слова в свой адрес, я вызвал сказавшего их на дуэль.

— Я это и говорила: вы, дон Раймундо, ничего не понимаете в женщинах.

— Нет, это вы, женщины, отказываются следовать логике.

— Или вы нас просто не понимаете.

 

Ветер принёс запахи нашего мира.

Ещё совсем немного и мы покинем обитель Забытых.

Псы, что всё время и искали нам путь, уже бегали под ночным небом, топтали зелёную, сочную траву.

Впереди нас ждала Лета. Она просто стояла.

Какие-то свертки лежали у её ног.

И, когда до Леты оставалось шагов сто-сто пятьдесят, Клара попросила меня подождать, переговорить со "своей тётушкой" она хотела сама.

Я согласился.

— Не надо было давать тебе, малютка, в детстве читать эти глупые рыцарские романы. Особенно об этом выжившем из ума старике Алонсо.

— Донья Лета, ну не надо... мы ведь обе знаем: если б вы хотели, я бы лишилась этих воспоминаний...

— Которые ты вновь у меня выкрала, как воспоминания о тебе того старика?..

— Флина. — между пальцами у Клары появилась небольшая жемчужина. — Я всё-таки половину гоблин. Это у меня в крови.

— И это лучшая твоя половина.

— Донья Лета...

— Умолкаю и ухожу. Только ты, малютка, попробуй своему рыцарю рассказать о том, кто он на самом деле. Рассказать сама. Возможно, тогда он выдержит правду. Возможно... ведь остальные тоже скоро поймут, кто он... я поняла, и они поймут...

Хоть они и находились на отдалении и старались говорить тихо, но я всё прекрасно услышал.

— Дон Раймундо, не примерите новый костюм? Мыться просить не буду — тут у каждого ручья по дюжине нимф прячется, а у меня нет никакого желания краснеть перед моими сёстрами и подругами детства за ваши манеры.

— Краснеть за мои манеры? Прошу объясниться.

— Дон Раймундо, а кто своими псами угрожал моей сестре? Кто натравил на неё пса? Знаете, я, когда узнала, была очень сердита на вас.

— Ваши сёстры-подруги не имеют представлений о приличии, и по-хорошему их всех нужно было отправить в монастырь на перевоспитание, но я меня было более важное дело: я искал вас.

— Дон Раймундо, это вас не оправдывает.

— Она коснулась моего лица. Без разрешения. И хотела это повторить.

— Так? — и палец Клары упёрся мне в щёку.

Loquita!

Да что эта безумная творит-то?

— Или так? — палец упёрся в другое место на моей щеке.

Издевается.

— Так. — касаюсь я пальцем её щеки.

Клянусь, её зелёные щечки вспыхивают огнём.

— Что вы себе позволяете, дон Раймундо?!

— Не больше, чем вы себе, Клара, не больше, чем вы себе.

Подняв свёрток с одеждой, удаляюсь.

Чёрный и серебряный.

Рубаха.

Жилет из чёрного шёлка, с серебряной нитью по краям. Неброско, но дорого.

Камзол. Чёрный бархат. Не блестящий, как у куртизанок, а матовый, глубокий, как ночь. Покрой: строгий, с высокой талией. Пуговицы: серебряные. Одна пуговица на груди, вторая на поясе, третья на манжетах. Ничего лишнего.

Плащ. Лёгкий, из чёрного шёлка, без подкладки.

Штаны. Пояс. Перевязь. Чёрная, с серебряными заклёпками. Неширокая, но и не тонкая. Ножны: и для шпаги, и для гентарки.

Поразмыслив оставляю гентарке старый, что сделал Флин.

Широкополая, чёрная, из тонкого фетра. Тулья — высокая, с вмятиной посередине. Перо — одно, длинное, серебристо-серое, с чёрным кончиком. Перо чайки, которая кричит над морем.

Сапоги. Высокие, из мягкой чёрной кожи, с едва заметным тиснением. Каблук — низкий, устойчивый.

Шпоры... уже в мои времена считалось дурным тоном звенеть при каждом шаге, а Чезаре говорил: "Если тебе нужды шпоры чтобы управляться с лошадью — ты плохой всадник"... и всё же... серебряные, с колёсиками...

Не, пожалуй, лучше без них, — Клара точно отыщет повод посмеяться над их звуком.

И всё подогнано так, будто шилось для меня.

Наряд Клары — более изящная копия моего.

Но не черный с серебром, а зелёный с серебром.

— Дон Раймундо, нам нужно поговорить о том, кто вы на самом деле.

— И кто же я?

— Вы не вампир, как я и многие другие до этого считали. Вы — могильный рыцарь, точнее — тёмный кабальеро.

— Вампир? Тёмный кабальеро? Так ли это важно? Я же говорил раньше: я прежде всего идальго.

— Важно. Точнее не только это, но и вот это. — она протягивает мне листок бумаги.

— Что это?

— Филактерий. Ваш филактерий, дон Раймундо.

Филактерий?

Вместилище моей души?

Этот листок?

Взял его.

 

Пожелтевший листок.

Один край неровный, будто вырван откуда-то.

Некоторые слова перечёркнуты, исправлены. И вообще создаётся впечатление, что содержимое дополнялось, изменялось, в результате чего приобрел довольно хаотичный вид.

Бегло, особо ни вчитываясь пробегаю по списку, который и составляет всё, написанное на листке.

Верный своему слову

Не отступает перед опасностью

...

Сильный, высокий

Не сомневается

...

Защищает слабых

...

Ест, что я готовлю

...

Я ему нравлюсь

...

Дальше читать смысла не было.

 

— Дон Раймундо, не надо делать такое лицо: лучше скажите спасибо, что я вычеркнула "говорит стихами" и "играет на гитаре, поёт серенады".

— Прошу озвучить полный список: за что ещё я должен вам, сеньорита Клариса, сказать спасибо. — отвечая я специально сделал акцент на "сеньорите".

Листок в моей руке, вместилище моей души.

Правильное и логичное объяснение того, как я вернулся, и того, что я не могу умереть. Магия Забытых, а не ритуал моей почтенной маменьки, не вмешательство Тёмных богов, сотворили из того, что осталось от Раймундо де Альба-Викто то, чем я являюсь сейчас.

Я — воплощённое желание одной безумной девушки.

И меня не просто убить, ведь тёмный кабальеро обречён возвращаться, пока его филактерий цел.

Разве что...

Одним движением разорвал листок на две части.

Крик этой безумной, она пытается успеть, остановить меня.

Но поздно.

Клочков уже не два, четыре.

Восемь сделать не получилось: подломилось колено.

Падаю в траву.

Закрываю глаза.

 

— Дон Раймундо...

Нет ответа.

— Дон Раймундо...

Тишина в ответ.

— Дон Раймундо...

Тишина.

Мёртвым не положено отвечать на слова живых.

 

Слёзы. В наступившей тишине они падают с её щёк оглушительно громко.

— ... зачем же так сразу... мы бы что-то придумали... придумали... я бы маму попросила или тётушек...

Слёзы.

Их звук невыносим.

Но это не боль, не раздражение, это что-то другое.

— Плакать-то зачем? — открываю я глаза.

Непонимание, неверие, надежда сменяются на её зелёном лице не сразу и разберёшь, где что.

— Вы живы?!

— Разумеется, не думали же вы...

Договорить не успеваю — Клара прыгает на меня сверху и вцепляется руками в горло.

Пытается задушить?

Плачет и душит?

А и слова-то сказать не могу: вид раскрасневшегося лица Клары, её попытку меня задушить, вызывают у меня смех.

— Смешно, вам?! Смешно?! Я вам покажу. Вы у меня по-настоящему сейчас умрёте!

Давясь смехом, пытаюсь напомнить о стране. Безуспешно.

— Я думала он — идальго, а он — шут балаганный!

Крики, обвинения.

Но слава Истинному на долго сил у неё не хватило, да и я скоро смог говорить, не захлёбываясь смехом.

— Я жду извинений, дон Раймундо.

Клара всё также сидела на груди и смотрела на меня сверху вниз.

— Как и я.

— И за что же это я должна извиниться?

— За то, что подумали: душа идальго может быть заключена в каком-то клочке бумаги, как у какого-то торговца. Это, знаете ли, оскорбительно.

— Тётушка Лета не может ошибаться. И я... этот список — это и есть весь вы, а почему так вышло... не знаю, может быть маму пошутила, может быть кто ещё, вы же видели — тут у нас все немного того...

— Вы и ваша тётушка ошибаетесь: идальго — это не только и не столько титул, сколько поступки. Каждым своим выбором, каждым своим действием я подтверждаю то, что я — идальго, а то что там было на вашем листке написано... что там в материалах суда сказано, что дон Раймундо давно мёртв, что семья Альба-Викто исключена из списка Великих Семей... это всё не имеет значения, ведь — вот он — я.

— И всё же... всё же, дон Раймундо, нельзя было так рисковать, вам же ещё страну спасать и мне вы майорат обещали...

— Не было никакого риска. Я сразу понял, что этот листок, этот список не может быть моим филактерием.

— И как же вам это удалось? Там же и правда вы.

— "Я ему нравлюсь"... а мне нравятся девушки более... полненькие...

— А вы не думали, что, когда я это писала, я могла быть... более полненькой?..

— Не думал.

Клара некоторое время смотрела на меня, а потом обозначила лёгкую пощёчину.

— Это ещё за что? — не понял я.

— За то, что вы сказали, что я вам не нравлюсь. Девушки не любят такое слышать, тем более от рыцаря, который только что их спас из лап коварных и непредсказуемых Забытых богов.

— В таком случае должен заметить, что девушки не сидят на своих спасителях верхом и не пытаются их задушить.

— Это тоже ваша вина. И за это тоже вам, дон Раймундо, придётся извиниться.

— Не много ли выйдет извинений?

— А не нужно делать глупости — тогда и извиняться за них не придётся.

 

Обрывки листка, принятого ей за мой филактерий, Клара всё же собрала.

Собрала и спрятала.

— Похоже, вы не очень поверили в мои слова.

— А как вы, дон Раймундо, догадались?

После такого ответа говорить что-то было бы уже глупо.

Крах нас уже ждал.

Конь преизрядно вырос за время нашего нахождения во владениях Забытых, и теперь скорее напоминал тяжеловоза, чем стройного коня, какому и положено быть под идальго.

Вой косились на коня — осторожно. Крах фыркал. Псы не испугались, но все же предпочли отойти чуть дальше.

— Дон Раймундо, признавайтесь, вы позволили этому чудовищу людей есть? — негодование в голосе моей спутницы, похоже, не было наигранным.

— Только преступников. — ответил я, пытаясь припомнить, что же я там конкретно позволил Краху.

— А решал: является ли человек преступником, ваш конь или это дело вы доверили ещё какой-то иной охочей до человечины тварюге?

Краху такие нападки пришлись не по вкусу, что он обозначил пламенем из ноздрей.

— Интересный вопрос. Его я предлагаю решить, когда доберемся к Флину. Хотя, конечно, мы можем продолжать его выяснение до самого того момента, когда взойдёт солнце и мне придётся укладываться в могилу, но сразу замечу, что мне бы очень не хотелось марать землёй свой новый костюм.

Клара выдержала паузу, только после ответила:

— Вернёмся к это вопросу позже, как и к вопросу ваших извинений. Вы ведь так и не извинились.

— Только после вас, Клара. Только после вас.

 

Монастырь изменился. Не до неузнаваемости, но сильно.

Провали в стенах нет, они не исчезли, но вокруг стен теперь на шагов пятьдесят были срублены все деревца-кустики, и свалены в эти самые провалы. Появились ворота. Сколоченные из старых досок. У ворот — часовой в потёртом мундире, с пистолями и алебардой. Рядом — кусок железа на штыре. Для тревоги.

— Кто такие? По какой надобности?

Я не смог удержаться — улыбнулся.

Посмотрел бы я на него, если б сейчас была ночь, и мы подъехали на Крахе.

— Я — Клара — разыскиваю своего компаньеро Флина из Тигии. А это дон Раймундо... — договорить она не успела.

— Господин Одинокой Башни... Основатель? — спросил он и, и не дожидаясь ответа начал колотить по куску метала.

Оказалось, на удивление громко.

— Пойдёмте, дон, и ваша спутница пусть идёт тоже — сержант вас давно ждёт. Говорит, как дон Основатель вернётся, так и пойдём в Саламанку...

Ох, Флин!

На несколько дней оставил, а он тут такое организовал.

Не зря я его капитаном решил сделать.

Человек довольно сильно припадал на левую ногу и создавалось впечатление, что он двигался немного боком.

За воротами было ещё больше изменений.

Двор — убран и по нему бегает с десяток кур.

Церковная крыша — не перекрыта полностью, но подлатана и имеет вполне сносный вид.

Из трапезной выходят люди. В основном — вооружённые.

Некоторых я узнавал — другие были незнакомы.

Знакомые лица принадлежат не только тем, кого я в прошлый раз видел в обители, но и, кажется, паре-тройке из тех молодцов, что убрали дерево, что мешало нам через мост проехать.

Вон и настоятель. Смотрит он на меня уже не так осуждающе, как смотрел раньше.