Записки неинтересного человека (часть 1)

Разговор, естественно, начался с математики. Андрей Николаевич спросил Славу, которому тогда исполнилось 14 лет, нравится ли ему учебник по математике. (Колмогоров был идеологом и одним из авторов школьных учебников по математике для средней школы.) Слава немного потупившись, сказал:

— Папа говорил мне, что это вы писали учебник... Но он нам не нравится...

— Почему?

— Непонятно все... Хорошо, что у меня остались учебники моей от сестры...

— Это хорошо, что ты говоришь правду!

Нужно заметить, что Андрей Николаевич очень болезненно воспринимал критику его учебников по математике. Скорее всего, фактический их провал был обусловлен не только переформализованностью изложения, но и тем, что школьные учителя сами не были готовы к их восприятию. Дебаты велись довольно острые. Я помню, однажды (возможно, на том самом дне рождения) Колмогоров довольно резко сказал Гнеденко: "Борис, ты ничего не понимаешь в преподавании математики в школе!"

Разговор со Славой продолжался. Мы с Аликом сидели, как в театре.

— А ты любишь математику?

— Нет...

— А что ты любишь?

— Рисовать...

Тут Андрей Николаевич оживился и сказал, что это очень здорово, что он очень любит живопись и графику. Стал показывать развешанные по стенам литографии и гравюры, рассказывая, откуда они и о чем. Коллекция Колмогорова была действительно непроста и включала редкие оригиналы.

— Вот как ты думаешь, на этом рисунке?

— Это "Нос" Гоголя...

— Правильно! Это нос Гоголя! Это шарж одного из современников Гоголя на самого Гоголя!

Фамилию художника я, конечно, не запомнил.

Потом он повел Славу в свой кабинет, а мы с Аликом как-то явно приглашены не были и поэтому остались в столовой. Колмогоров проводил экскурсию по дому со Славой довольно долго.

Провожая нас, Андрей Николаевич сказал мне:

— Хороший у вас сын, открытый. Чувствует живопись. А математика ему, возможно, в жизни и не будет очень-то нужна.

Казис Шимонис — ученик Чурлёниса

Я был оппонентом на защите одной диссертации в Каунасском Политехническом институте. С Альгисом — мои подзащитным — мы познакомились давно, встречались в Москве, т.е. были хорошими знакомыми, почти друзьями.

Когда я приехал в Каунас, в один из дней (а кто же приезжает в Каунас с его замечательными музеями, с красивыми улицами и еще более красивыми девушками всего на один день?), Альгис повел меня к известному литовскому художнику Казису Шимонису. Встретил нас в мастерской старенький старичок, если так можно сказать, лопотавший только по-литовски. Альгис спросил меня, не хочу ли я приобрести какую-нибудь картину Шимониса. Я сказал, что это было бы здорово, но я совсем не при деньгах. Альгис сказал, что даст взаймы, это не проблема. После переговоров на литовском, Альгис сообщает мне, что Шимонис своих картин не продает... Я даже немного расстроился. После этого Альгис что-то еще сказал по-литовски, и вдруг... Шимонис заговорил по-русски! (После Альгис мне сказал, что он сообщил Шимонису, что я его оппонент и большой друг.)

Художник начал показывать мне свои картины, которые стояли лицом к стене, потом спросил, что мне больше всего понравилось. Я сказал, что мне очень понравилась его картина "Жажда". Он заулыбался и одобрил мой выбор.

Потом он спросил, не хочу ли я ее купить. Я смущенно сказал, что у меня денег на покупку такой картины нет. (Я понимал, что цена ее уж не меньше трех-пяти тысяч рублей, а откуда же такие деньги у рядового профессора?)

— А сколько у вас есть денег?

— Восемьдесят...

— Картина ваша! — Сказал Шимонис. — Альгис — мой друг, а вы друг Альгиса... Этим все сказано!

Шимонис рассказал потом, что он был учеником Чурлёниса. Кое-что рассказал о себе. Про выбранную мною картину объяснил, что, к сожалению, это не оригинал и даже не авторская копия (официально), поскольку только три первых копии приравниваются к оригиналу. (Я такого правила никогда не знал, да мне это было и не важно: очень уж мне картина понравилась.)

Так я стал владельцем шедевра одного из литовских классиков.

Встреча с отцом теории информации

Я не помню точно когда, но, видимо, в 1962 или 1963 годах мне посчастливилось видеть Клода Шеннона на расстоянии вытянутой руки. И более того, ассистировать ему, правда во вполне определенном смысле. Он меня тогда, наверняка, даже и не приметил. А дело было так.

На одну из сессий Научно-технического общества по радиотехнике (ставшее сейчас НТО РЭС) был приглашен крупный американский ученый — Клод Шеннон, которого считают "отцом теории информации".

И вот на первом же пленарном заседании на сцену выходит красивый, я бы сказал, даже элегантный мужчина, с живыми глазами и с не сходящей с лица доброй улыбкой. После аплодисментов наступила неловкая пауза — оказалось, что организаторы сессии были совсем не готовы к приему гостя: стояла только школьная графитовая доска с мелом да столик с графином и стаканом. Зал был большой, а микрофона не было!

Руководитель Секции надежности НТО Яков Михайлович Сорин, толкнул меня локтем и сказал: "Сбегай, разыщи где-нибудь микрофон! Эти идиоты ни о чем не подумали!" Я метнулся стрелой, вскоре мне кто-то помог найти микрофон с тяжеленной подставкой — чугунным блином, который обеспечивал его устойчивость, наверное, даже при 10-балльном землетрясении.

Я принес микрофон и поставил его на столик, получив благодарственный кивок головы от маэстро.

Шеннон взял микрофон и начал говорить в него, с трудом удерживая его на весу двумя руками. Когда же ему надо было написать формулу, он шел к столику, ставил на него микрофон, писал на доске, клал мел, шел к столику и опять брал микрофон. У меня хватило ума взбежать еще раз на сцену, перехватить у Шеннона микрофон, когда тот ставил его на стол в очередной раз, и затем ходить за докладчиком с тяжеленным микрофоном, освободив его от неимоверной тяги.

Таков был мой скромный вклад в развитие теории информации в Советском Союзе.

* * *

Когда я оказался в Америке уже в 1989 году, то однажды поехал в Бостон к своему другу и одному из лучших моих аспирантов — Жене Литваку. От него я узнал, что Клод Шеннон еще жив. Боле того, Женя ,оказывается, был вхож в дом Шеннонов. Я рассказал Жене смешную историю, случившуюся в Москве более 30 лет тому назад. Потом я сказал:

-Конечно было бы интересно повидать Шеннона... Хотя вряд ли он узнает меня!

— Да, к сожалению, вы правы. Он сейчас не узнаёт даже своей жены. У него Альцгеймер в тяжелейшей форме...

Интересные эпизоды

Академия Наук против академика Сахарова

Когда наступили пресловутые перестройка и гласность, то все радовались тому, что что-то произошло, наконец. Как говорил бессмертный герой НАШЕГО времени, "лед тронулся, господа присяжные заседатели!" Ан, нет — рано радоваться начали.

Были выборы в Верховный Совет, выбирали, как всегда, самых достойных (или застойных?). Самым достойным кандидатом был, безусловно, академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Его не зря называли народной совестью.

Так вот, Пердизиум (я не опечатался) Академии Наук повел войну против этого достойнейшего человека. Как в самые мрачные времена большевистско-кагэбэшного засилья, эта кампания велась централизованно и организованно. По академическим институтам (по крайней мере, в Москве) было спущено "сверху" указание провалить кандидатуру Сахарова. Я не знаю, были ли такие институты или их не было, где последовали указанию свыше, но Сахарова в конце концов выбрали.

Однако вот то, что было в ВЦ АН СССР, где я тогда служил. Было собрано открытое партсобрание. С первой гневной речью, обличающей Сахарова, выступил директор нашего академического заведения...

Я взял за правило всем отрицательным персонажам давать псевдонимы. Но здесь я ограничусь тем, что просто не назову фамилии. Договорился наш уважаемый директор даже до того, что Сахаров и не ученый вовсе, и ничего он особенного не сделал, и вообще человек никакой.

Не знаю, почему, но я не испытывал трепета перед нашим директором-академиком. Возможно потому, что хоть и участвовал в "тараканьих бегах" за членкорство, но на положительный исход никогда не рассчитывал. А независимость рождает гражданскую смелость, если угодно. К тому же вообще, если передо мной помахать красной тряпкой, то неожиданно для себя я превращаюсь в корридного быка. Выступление же уважаемого академика для меня и оказалось той еще красной тряпкой. И я опустив рога бросился в бой!

Сразу же после последних аккордов сыгранной директором "увертюры", которая должна была определить тональность дальнейшего ведения этого "народного митинга". я выкинул вверх руку и был удостоен слова. Волновался я, как всегда при выступлениях, очень сильно (что передавалось, как мне говорили, и аудитории). Сказал я примерно следующее:

— Я категорически не согласен с выступлением директора нашего института. Во-первых, меня удивляет утверждение, что Сахаров не ученый. Я всегда верил, что в Академию выбирают достойнейших ученых. Ведь вас, — обратился я к директору, — выбрали не зря? А почему же зря выбрали Сахарова? И выбрали в том возрасте, когда зря не выбирают — не за выслугу лет, не за беспорочную чиновничью службу, он был избран академиком, когда ему было всего 32 года! Во-вторых, я с уважением отношусь к таким наградам, как Герой Советского Союза или Герой Социалистического Труда. Ну, можно ошибиться один раз, присуждая такое высокое звание, но присвоить одному человеку звание Героя Соцтруда по ошибке трижды?!.. Кстати, ведь вы, — обратился я к директору, — тоже Герой Соцтруда...

Дальше я призвал всех голосовать за кандидатуру Сахарова, вопреки рекомендации Президиума АН и предложению директора нашего института.

Собрание свернулось очень быстро, подавляющим большинством голосов было принято решение поддержать кандидатуру Сахарова.

Этим эпизодом я ничего не хочу сказать о себе: я уверен, что если бы не я, так кто-нибудь другой сказал бы то же самое, может, более мягкими словами. Но если бы кто-то успел поддержать директора сразу после его выступления, то вся процедура бы просто затянулась, хотя — я убежден — финал ее был бы тот же. Ведь русский мужик не труслив, но предельно инерционен. Когда-то Салтыков-Щедрин (а ведь язвительный, но очень точный был мужик!) сказал, что "русский мужик даже бунтует, стоя на коленях". А на коленях нас стоять приучали столетия! Так что, пока встанешь, пока колени отряхнешь...

Как выжила живучесть...

Однажды после очередного семинара по надежности энергосистем, который проходил в "Интуристе" на берегу Байкала при устье Ангары, мы с Юрием Николаевичем Руденко остались там вдвоем на пару дней. Он сказал мне, что есть одна идея, о которой нужно поговорить.

Стояли удивительно солнечные мартовские деньки. Мы ходили, жмурясь от солнышка, по двухметровой толще прозрачнейшего байкальского льда.

Если приглядеться, то можно было увидеть даже темные силуэты рыбин, лениво проплывавших внизу, неподвижные водоросли... Особенно хорошо было видно, если лечь на лед, очистить его от снежной пороши и посмотреть, как смотрят днем в окно избы, прикрываясь руками от внешнего света.

Разговор пошел о живучести систем энергетики, т.е. об их способности противостоять "недружественным" преднамеренным воздействиям. Понятно, что супостат не будет громить, что попало, а всегда будет выбирать наиболее уязвимые точки, "узкие места" в системе. Какой должна быть структура системы, чтобы успешно противостоять самым опасным отказам? Такого рода постановок задач в теории надежности на то время не было. За общим разговором последовали часы обсуждений, формулировок задач, подготовки плана и разработки "стратегии и тактики" вовлечения заказчиков.

Спустя какое-то время, Юрий Николаевич прилетел в Москву и пригласил меня поехать вместе с ним на встречу к некоему важному военному чиновнику на прием. Идея таки овладела массами! (А масса у того чиновника была немалая — он был генерал-полковник, начальник военного НИИ Гражданской Обороны. За этим вроде бы невинным названием скрывалось тематика защиты страны в случае ядерного удара!)

Во время беседы генерал спросил нас:

— Знаете ли вы, что надо делать в случае нанесения по стране внезапного ядерного удара?

Это было так похоже на начало популярного в то время анекдота, что мы с Руденко невольно хмыкнули. (Кто знает, может, генерал — весельчак?). Генерал вопросительно взглянул на нас. Тут меня дернул черт за язык, и я продолжил тот известный анекдот до конца:

— Надо завернуться в белый саван и без паники ползти на кладбище...

Тут наступила немая сцена из "Ревизора", которая даже в исполнении лучших МХАТовских актеров не пошла бы ни в какое сравнение с тем, что случилось тогда! Ситуация была критическая...

Благо, опять, как всегда, положение спас Юрий Николаевич, сказав что-то типа: "Анекдоты — анекдотами, но мы, кажется, действительно немножко представляем, что надо делать в такой ситуации".

Получилось, что мы с генералом разыграли перед Руденко анекдотец, дав ему в руки инициативу. Конечно же, заявление Юрия Николаевича было некоторым преувеличением (в случае массированного удара противника мой анекдот оставался в силе), но в результате его ответа заказ для института был получен.

Проблема, действительно, была не только важная, но и интересная, хотя, нужно заметить, что "централизация и живучесть — две вещи несовместные", как сказал бы Пушкин на нашем месте.

Как-то позже, на одном из научно-технических советом института в присутствии "высокого заказчика" в лице одного из замов Начальника Генштаба, который спросил, может ли наше предприятие разработать автоматизированную систему защиты страны, я вякнул, что да, конечно, при условии децентрализации, чтобы уничтожение нескольких ключевых административно-экономических центров не парализовало бы полностью всю страну. Тогда, я помню, мой директор академик Семенихин быстро отреагировал, пояснив, что имеются в виду командные центры...

Да... "Судьба Евгения хранила..." И меня с ним заодно.

Естественно, что Руденко по-дружески сказал мне пару "теплых слов" по поводу того, что я своим идиотским анекдотом чуть было не оставил институт без хороших денег. Сердился он редко, но делал это так спокойно, поигрывая желваками, что становилось не по себе...

Студенты-аспиранты

Во-первых, пятый пункт...

Через год после того, как я начал работать в ОКБ Лавочкина, к нам в отдел пришли два дипломника из МАИ с радиофака: Леня Зайдман и Феликс Фишбейн. Они учились на курс ниже, а я по счастливому совпадению, был у них в институтской группе куратором. (Нет, нет, не кагэбэшным, а комсомольским. Тогда была такая мода назначать "дядек" со старших курсов, которые "пасли" младшекурсников и учили их уму-разуму. Замечу, что иногда "дядьками" были "тетки", т.е. старшекурсницы.)

Начальник отдела назначил меня дипломным руководителем вновь прибывших. И честь, и ответственность для меня тогда были велики — первые в жизни подопечные!