Prezident L

Никита начал думать о будущем. Был вариант перебраться в Россию или на Украину. Но это значило навсегда потерять надежду на реабилитацию своего имени, на наказание тех подонков, которые его так жестоко подставили. Это значило сдаться, а он не мог сдаться, потому что чекисты никогда не сдаются.

В его палате, больше похожей на тюремную камеру с синими облупившимися стенами, было две кровати. На вторую в виде исключения положили старую женщину с раком щитовидки. Она была одинокой, жила в покосившейся избе и от слабости уже не могла топить печь. В такую погоду она бы умерла от холода, но главврач сжалился над ней и разрешил умереть в больнице. Лекарства на нее не тратили, а за еду и электричество она отдавала в больницу свою пенсию. На том и сговорились.

Старуха оказалась с юморком. Она пела ему матерные частушки и рассказывала о жизни. Ей было 93, и родилась она в 1948 году. Бабушка не торопилась умереть, но и за жизнь не цеплялась. Она поразила Никиту тем, что так просто и точно сформулировала самый главный вопрос для страны, вопрос, который на определенном этапе мучает каждого белоруса, именно белоруса — ни литовца, ни поляка, ни американца, ни россиянина, ни китайца. Вопрос без ответа. Это вопрос: за что? Что такого мы сделали, что нам перепадает столько мучений? Чем мы заслужили несчастья и трудности? Для чего нужны все эти бесконечные испытания болью и страданиями? За что?

Каждое утро она начинала с этого главного вопроса, относя его не столько к своей болезни, а скорее к самым разным событиям в свой жизни. К гибели её сыновей: одного от алкоголизма, другого задавило трактором. Чем я заслужила, спрашивала она, чтобы всю жизнь прожить в утлом домишке без туалета, без отопления, вставая в пять утра, чтобы летом покормить скотину, а зимой идти за дровами, чтобы протопить старую, потрескавшуюся грубку? За что ей эта жуткая темная жизнь без просветов? Чем заслужила она эту нищету и одиночество? Честным трудом на протяжении шестидесяти лет? Добротой? Честностью? Бабушка плакала, а затем философски замечала, чего ждать, если вся страна так... Сколько ни трудятся белорусы, сколько ни терпят мучений, сколько ни проходят испытаний, сколько ни любят свою власть, все равно неизбежно остаются у разбитого корыта. Ну должна же быть хоть какая-то награда за эти мучения?

Никита слушал её и, кажется, каждым обожженным кислотой нервом ощущал ее правоту. И сам не спал ночи, мучаясь этими же вопросами... Как же так? И оппозиционную гидру додавили, и Запад победили, и Россию, и работали и служили честно день и ночь, и не крали, и заводы отстраивали, и дома, и поля засеивали, и опять эти испытания нищетой, болью, потерями... Опять вся жизнь ломается, за что? Опять всё летит в тар-тарары... За что?

Он понял, что этот главный вопрос встал и перед бывшим президентом, и перед сотнями его приближенных, выброшенных на улицу, и перед всеми его сыновьями, и перед поданными... Никто не хотел этого ужаса, как никто не хочет ледяного ветра и града, а они все равно обрушиваются на невинные головы каждый божий год...

Никита понял, что если думать об этом серьезно, можно рехнуться. Он стал грезить о самоубийстве. План был простой: купить у врача несколько ампул сильной анестезии, заснуть и не проснуться. И пусть все остальные, вся Беларусь мучается сколько угодно, его личные страдания закончатся. Бабушка каким-то своим древним, материнским чутьем всё поняла. Она перестала задавать свой вопрос вслух, хотя по слезам в ее глазах и дрожащим узловатым рукам, было понятно, что он ее также мучит каждое утро... Зато она затянула томные, лирические песни, которые в прошлом веке пели невесты на Могилёвщине... Вспомнила много смешных историй из деревенской своей жизни: как сватались к ней, ко вдове, "примаки", как любила свою козу, как вели девушки в те далекие советские времена, как знакомились, любили, женились, веселились... И еще рассказала она ему про место, где даже сейчас спокойно, как в заповеднике. Туда не доходят волны людских потрясений, потому что там почти никого не осталось. Там нет ни милиции, ни КГБ. Там не найдут и не тронут. Она рассказала ему про "Городец".

Он уехал из больницы, когда бабушка умерла. Врач дала ему в дорогу мазь Вишневского, две упаковки анальгина и трехлитровую банку больничного супа. Когда Никита приехал в заброшенный колхоз и сразу ощутил безопасность и успокоение. Он стал жить в коровнике за старым виноградником, в коморке с буржуйкой и рукомойником. Без телевизора, радио и газет. Лишь изредка во снах к нему приходила бабушка, пила с ним чай, плакала и спрашивала: за что?

— Какой урод. Тебя так измордовали твои сыновья? — спросил старый президент. — Это сейчас очень распространенная ситуация... Но для этого сначала надо их надо сделать президентами...

Никита промолчал.

— У него нет сыновей, я думаю, — сказал бывший глава администрации. — Дружок, ты кто?

— Васька, — ответил Никита, потупив глаза.

— Ты местный?

— Угу.

— Это видно, — съязвил пресс-секретарь. — Бухаешь?

— А шо еще делать? — ответил Никита, имитируя манеру местных забулдыг.

— А было бы неплохо, — сказал пресс-секретарь, многозначительно на него посмотрел и показал на шею. Никита подобострастно кивнул и жестом показал на свою коморку.

В закутке было гораздо теплее: весело потрескивал огонь в буржуйке, и из щелей в её жестяной бочке мерцал яркий оранжевый огонёк. В комнатушке без единого окна стоял топчан, стол и скамья, ведро с дровами и ведро-писсуар. Никита достал из-за топчана бутылку дешевого плодового вермута.

— Стаканов нет, — сказал Никита.

— Ничего, мы сегодня так... Без протокола, — ответил пресс-секретарь, жадно глядя на бутылку.

Никита зубами вырвал пластмассовую пробку. Запах браги мигом заполнил комнату. Никита посмотрел на гостей и протянул бутылку старику.

— Глотните, товарищ президент, — подбодрил бывшего правителя спецпосланник. — Вам надо согреться.

Старый президент взял бутылку, посмотрел на неё. Он вспомнил, как много раз пытался победить пьянство на селе, как запрещал это дешевое пойло, но всё тщетно. Народ на селе спился. Или уехал. Работать было больше некому, поэтому и пришлось ликвидировать один колхоз за другим, присоединять обескровленные хозяйства к тем, где еще теплилась жизнь, закрывать агрогородки. Старик поднес бырло ко рту и сделал щедрый глоток. Впервые за долгое время волна тепла и сладости всклокотала, вспенилась во рту старика и понеслась по жилам от горла вверх и вниз, через грудь в живот, по рукам и ногам, до одеревеневших пальцев. Он встрепенулся и с наслаждением выдохнул. В эту секунду он вдруг понял всех тех работяг, которые после тяжелейшего, рабского дня на заводе или в поле за копеечную зарплату бегут с бутылкой чернил за угол и делают этот глоток, чтобы хоть на секунду ощутить радость жизни, чтоб отпустила та тоскливая усталость и тупая бессмысленность, которая и составляет их жизнь. И президента тоже отпустило. Старик улыбнулся и передал бутылку пресс-секретарю. Тот сглотнулся и впился в горлышко как вампир, который после столетнего сна пил бы кровь из младенца. Бывший политический обозреватель разом выпил полбутылки. Он передал остаток бывшему главе администрации. Чиновник посмотрел на бутылку, но пить не стал. За свою жизнь он попробовал, кажется, все самые экзотические напитки: ему дарили дорогущие коньяки, многолетние вина и виски, ликеры... Ему было стыдно за то, что пришлось дойти до этого. Он отдал бутылку Никите.

— Это тебе, Васька, за гостеприимство, — сказал он. — Пей, дружок.

Никита кивнул и отхлебнул. Из незакрывающегося рта потекло.

— Всё-таки сыновья у этого Васьки есть. Кто еще может так надругаться над человеком, кроме его детей? — сказал старый президент более спокойно. — И поделом. Отец виновен, что их породил. Кто знает, может быть и я бы топтал и мстил своему отцу, если бы знал, кто он. Но он, как это свойственно цыганам, предчувствуя такую неизбежность, исчез... Он был мудрей чем я. Потому что мудрость, это когда ты предвидишь к каким бедам ведут твои добрые намерения...

— Меня человек, который был мне за отца, задумал уничтожить, посадить. Но я сбежал, — в ответ на откровенность президента сказал правду и Никита.

— О... Всех потянуло на откровения, — развязано прокомментировал пресс-секретарь. — Прекрасно. Сходить с ума, так сообща! Я тоже вам скажу, раз уж пошла такая пьянка.

В подтверждение своих слов он выхватил из рук Никиты бутылку, глотнул чернил и, громко отрыгнув, продолжил:

— Есть две реальности! Одна вот эта, в которой мы сейчас пьем борматуху в коровнике: я, гений телевидения и театра, наш первый президент, который пятьдесят лет держал всё в кулаке, наш хитрый спецпосланник, повышенный из дворников, пониженных из глав администрации президента. И Квазимодо, похоже, не добитый кем-то... Отличная команда, я скажу. Когда вы начинали, мой президент, вы начинали здесь же в "Городце" с похожим контингентом. Кружок замкнулся. Но есть еще реальность, которую я создавал годами. Реальность, в которой есть "Дожинки", счастливые и чистые крестьяне. Реальность, с Всебелорусским сходом, когда Дворец Республики наполняется лучшими людьми страны, которые в едином порыве внимают своему лидеру. Где на параде Победы отец и его сын — ребенок белокурый в мундирах генералов гордятся войском! Реальность фантастического роста. Процентов пять, нет, семь, а лучше восемь. Ежегодно! Реальность небывалой социальной справедливости! Реальность социалистического рая, где все бесплатно: медицина, образование, жильё! Где все народы живут в любви и братстве, но при этом, не слишком много чёрных! Зелено-красный мир! И счастье! И любовь! — он сделал паузу и добавил совсем другим тоном. — Честно говоря, очень хочется из этой первой реальности, снова вернуться во вторую... Очень хочется...

Никому не предложив, пресс-секретарь допил вермут, сел к буржуйке и уставился на огонь. На его глазах выступили слезы... Губы задрожали. Президент тоже растрогался.

Бывшему главе администрации было, что сообщить ему, но он молчал. Таков был уговор. Он ждал гостя, который мчался через непогоду сюда из Минска. Он посмотрел на часы, затем на Никиту.

— А чем ты занимался до того, как сюда приехал? — перевел он тему.

— Я боролся с плохими людьми, — уклончиво ответил Никита. — Еще я жил в Минске и был не бедный. Я ходил в рестораны и даже театры иногда. Я любил женщин, и многие из них хотели выйти за меня замуж. Но я не дался... Я всё время шел дальше. Я был успешный. Я держал удачу за хвост. Я летел только вверх, потому что мне всё удавалось. Я всё время работал. А потом заболел... Вот это, — он показал на лицо. — Изменило всё. И я оказался здесь...

— И стал человеком, — неожиданно сказал старый президент. — А что такое человек? Просто двуногое животное... У коровы четыре ноги, а у человека два. Но его точно также можно поставить в боксы, только не в коровник, а в человечник. И доить, доить, доить... А потом пустить на колбасу, как несчастную "Колбаску"...

Он безумно засмеялся.

В этот момент к бывшему главе администрации на телефон пришло сообщение. Чиновник выдохнул с облегчением.

— Пора возвращаться, — сказал он. — У нас важная встреча в правлении колхоза. И ты, Васька, тоже пойдешь. Я двадцать лет занимаюсь кадрами в нашей стране. И моё чутье мне подсказывает, что ты можешь пригодиться...

Спецпосланник и Никита взяли под руки старика, прикрыли его куском целлофана, и повели через непогоду к дому. За ними, странно пританцовывая и выкрикивая несуразности, плелся пресс-секретарь...

16.

В это время черная "Ауди" председателя КГБ проехала через контрольный шлагбаум. До "Городца" оставалось километров десять не больше. Стемнело. Дождь шел стеной, но водитель скорости не сбавлял. Генерал наслаждался мрачной красотой заброшенных шкловских полей, вспыхивающих в зарницах молний... Весь мир встал на дыбы против несправедливости и подлости.

Машина припарковалась у входа.

На пороге его ждал спецпосланник президента — его старинный товарищ. На нем был дорогой костюм, он сменил рубашку, туфли сверкали лаком, лицо было чисто выбрито, а волосы уложены гелем. Он выглядел также, как в тот день, когда выступал с трибуны генеральной ассамблеи ООН, клеймя двойные стандарты Запада. "Если народ выбрал свой путь развития — мирного и прогрессивного — никакая внешняя сила его в этом не остановит! — заявил он тогда гордо всему мировому сообществу. — Время империализма, в какие бы красивые лозунги его ни облачали — "демократия", "права человека", "благое управление" — безвозвратно ушло! Рассматривая права человека в других странах через увеличительное стекло, в своих собственных они отказываются замечать их даже в телескоп. Мы наблюдаем усиление беспринципности и варварских методов во внешней политике, достойных наставлений самого Макиавелли!" Впрочем, его обличительная, судьбоносная речь особого эффекта не произвела, потому что представители большинства из западных государств вышли из зала. Зато представители Северной Кореи, Китая, Ирана, Мьянмы, ряда Африканских и Латиноамериканских стран и коллеги из СНГ, конечно, встретили его слова овациями. Конечно, жаль, что с тех пор перестала существовать и Северная Корея, превратившись в нищую, сельскохозяйственную провинцию Южной, после ракетных бомбардировок ядерных объектов пал режим айятолл в Иране, произошли революции в Казахстане и Венесуэле, на Кубе всю недвижимость давно скупили американцы, превратив ее во второе Пуэрто-Рико. Продолжал держаться Китай в Азии, кучка потонувших в крови и болезнях Африканских государств, Боливия, Россия, Туркмения и в Европе — Беларусь...

Генерал КГБ и спецпосланник тепло обнялись.

— Я рад, что ты приехал, — сказал бывший глава администрации.

— Коля все подтвердил, — сказал председатель КГБ. Спецпосланник улыбнулся...

— Ну слава богу...

— Как он? — спросил генерал.

Спецпосланник вздохнул.

— Природа сходит с ума. Люди тоже... Но в любом случае, он будет рад тебя видеть. Пойдем... У нас тут, конечно, не Дрозды. Всё скромно, но душевно...

Он жестом предложил генералу пройти внутрь.

— Ты пришел меня арестовать? — спросил серьезно старый президент, когда генерал вошел вместе со спецпосланником в комнату правления. Похоже, старый президент этого ждал. — Я готов.

— Мой президент, генерал приехал совсем не за этим, — ответил спецпосланник.

— Я приехал, чтобы вам помочь, товарищ президент, — сказал генерал.

Генерал подошел к старику, который недоверчиво смотрел на него, ожидая от кгбэшника подвоха или подлости. Старый президент потерял веру в людей и совсем бы не удивился, если бы этот генерал ударил его по лицу или выстрелил в сердце. Но генерал вдруг низко ему поклонился, взял его руку и поцеловал. Старый президент заплакал.

Еще большее изумление появление председателя вызвало у Никиты. Он вжался в угол и замер. Генерал, конечно, не узнал в чумазом уроде своего бывшего первого заместителя. В голове Никиты мелькнула шальная мысль: схватить кочергу, подскочить к человеку, который выдал ордер на его арест, и проломить ему голову одним ударом.