— Наверное ты права... Но не знаю...
— Но можешь легко узнать. — Кэтрин рассмеялась.
— Это каким же образом?
— Присоединяйся к нашей компании! У нас есть несколько сюжетов, еще не написанных. Например "Три грации"! Я, ты и Люси! Что скажешь?
В итоге, Кэтрин и Люси меня уговорили! Поначалу мне было ужасно неловко и стыдно, а потом я вспомнила тот злополучный вечер, когда это проклятый гасконец порвал мое платье. Теперь я от такого не впаду в панику!
В постоянных заботах Хозяйки Двора Ее Величества незаметно пролетело несколько месяцев, почти целый год.
Сегодня, 21 июля 1628 года, я получила письмо от Ришелье, в котором он просит меня срочно прибыть в окрестности Ла Рошели, поскольку ему требуется обсудить со мной один совершенно конфиденциальный вопрос, который невозможно доверить ни бумаге, ни гонцу, даже самому надежному, такому как граф Рошфор, например.
Это оказалось не просто — Из-за этой проклятой войны корабли из Англии во Францию больше не отправлялись, капитаны говорили, что идут в Голландию или Фландрию. Но приличная сумма пистолей убедила одного из них и он доставил меня в одну укромную бухточку в окрестностях Ла Рошели и согласился ждать в этой укромной бухте двое суток. Я, как и было условлено, остановилась в трактире "Красная голубятня" и ждала.
Днем в этом трактире собралась большая компания солдат из разных полков французской армии, и как всегда бывает с пьяными мужчинами, Из-за сущего пустяка началась безобразная драка. Вскоре драка затихла, главных бузотеров унесли толи ранеными, толи убитыми, а к вечеру в трактире не осталось никого из постояльцев, кроме меня.
Наконец, уже в сумерках послышался цокот копыт нескольких лошадей — я выглянула в окно, сквозь приоткрытый ставень — да это Ришелье со свитой из гвардейцев и мушкетеров. С удивлением в одном из мушкетеров я узнала собственного супруга! Надеюсь, настал тот момент, когда после стольких лет разлуки, мы сможем встретиться и поговорить по душам?
Шагов за десять до двери кардинал знаком приказал своему спутнику и трем мушкетерам остановиться. Чья-то оседланная лошадь была привязана к коновязи у трактира; кардинал постучал в дверь три раза условным стуком.
какой-то человек, закутанный в плащ, сейчас же вышел из трактира, обменялся с кардиналом несколькими короткими фразами, сел на лошадь и поскакал по дороге к Сюржеру, которая вела также и в Париж.
— Подъезжайте ближе, господа, — сказал кардинал. — Вы сказали мне правду, господа мушкетеры, — обратился он к трем приятелям, — и, поскольку это будет зависеть от меня, наша сегодняшняя встреча принесет вам пользу. А пока что следуйте за мной.
Кардинал сошел с лошади, мушкетеры сделали то же, кардинал бросил поводья своему оруженосцу; три мушкетера привязали своих лошадей к коновязи.
Трактирщик стоял на пороге — для него кардинал был просто офицером, приехавшим поужинать или повидаться с дамой.
— Нет ли у вас внизу какой-нибудь комнаты, где бы эти господа могли подождать меня и погреться у камина? — спросил кардинал.
Трактирщик отворил дверь большой комнаты, где совсем недавно вместо прежней дрянной печурки поставили прекрасный большой камин.
— Вот эта, — сказал он.
— Хорошо, — сказал кардинал. — Войдите сюда, господа, и потрудитесь подождать меня — я задержу вас не более получаса.
И пока три мушкетера входили в комнату нижнего этажа, кардинал быстро поднялся по лестнице, не задавая больше никаких вопросов. Он, видимо, отлично знал дорогу.
— Послушайте, миледи, — сказал кардинал, едва я открыла ему дверь своей комнаты — дело это важное. Садитесь сюда, и давайте побеседуем.
— Я слушаю, ваше высокопреосвященство, с величайшим вниманием, — Но только побыстрее. Я не могу долго задерживаться. Небольшое судно с английской командой и капитаном, ждут меня близ устья Шаранты, у форта Ла Пуэнт. Оно снимется с якоря завтра утром. И я должна выехать туда сегодня же вечером.
— Хорошо. Так вот. Сию же минуту, то есть сразу после того, как вы получите мои указания. Два человека, которых вы увидите у дверей, когда выйдете отсюда, будут охранять вас в пути. Я выйду первым. Вы подождите полчаса и затем выйдете тоже.
— Хорошо, монсеньер. Но вернемся к тому поручению, которое вам угодно дать мне. Я хочу и впредь быть достойной доверия вашего высокопреосвященства, а потому благоволите ясно и точно изложить мне это поручение, чтобы я не совершила какой-нибудь оплошности.
— Вы вернетесь в Лондон, — продолжал кардинал. — В Лондоне вы навестите Бекингэма...
— Замечу вашему высокопреосвященству, что после дела с алмазными подвесками, к которому герцог упорно считает меня причастной, он питает ко мне недоверие.
— Но на этот раз, — возразил кардинал, — речь идет вовсе не о том, чтобы вы снискали его доверие, а о том, чтобы вы открыто и честно явились к нему в качестве посредницы.
— Открыто и честно? Я это делаю весь последний год!
— Да, открыто и честно, — подтвердил кардинал прежним тоном. — Все эти переговоры должны вестись воткрытую.
— Я в точности исполню указания вашего высокопреосвященства и с готовностью ожидаю их.
— Вы явитесь к Бекингэму от моего имени и скажете ему, что мне известны все его приготовления, но что они меня мало тревожат: как только он отважится сделать первый шаг, я погублю королеву.
— Поверит ли он, что ваше высокопреосвященство в состоянии осуществить свою угрозу?
— Да, ибо у меня есть доказательства.
— Надо, чтобы я могла представить ему эти доказательства, и он по достоинству оценил их.
— Конечно. Вы скажете ему, что я опубликую донесение Буа-Робера и маркиза де Ботрю о свидании герцога с королевой у супруги коннетабля в тот вечер, когда супруга коннетабля давала бал-маскарад. А чтобы у него не оставалось никаких сомнений, вы скажете ему, что он приехал туда в костюме Великого Могола, в котором собирался быть там кавалер де Гиз и который он купил у де Гиза за три тысячи пистолей...
— Хорошо, монсеньер.
— Мне известно до мельчайших подробностей, как он вошел и затем вышел ночью из дворца, куда он проник переодетый итальянцем-предсказателем. Вы скажете ему, для того чтобы он окончательно убедился в достоверности моих сведений, что под плащом на нем было надето широкое белое платье, усеянное черными блестками, черепами и скрещенными костями, так как в случае какой-либо неожиданности он хотел выдать себя за привидение Белой Дамы, которое, как всем известно, всегда появляется в Лувре перед каким-нибудь важным событием...
— Это все, монсеньер?
— Скажите ему, что я знаю также все подробности похождения в Амьене, что я велю изложить их в виде небольшого занимательного романа с планом сада и с портретами главных действующих лиц этой ночной сцены.
— Я скажу ему это.
— Передайте ему еще, что Монтегю в моих руках, что Монтегю в Бастилии, и хотя у него не перехватили, правда, никакого письма, но пытка может вынудить его сказать то, что он знает, и... даже то, чего не знает.
— Превосходно! — я едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться, когда Ришелье с умным видом перечислял все эти милые глупости и сущие пустяки. Стоило ли ради вот всей этой чуши проделать столь долгий путь? Он мог бы просто написать одну фразу, например "Ваше коммерческое предложение принято, комплектуйте этот заказ"... Если кардинал делает глупости, я постараюсь воспользоваться ситуацией. Так и быть, подыграю ему, и в итоге получу для Оливье охранную грамоту. Грамоту сродни той, что мне выдали Их Величества. Она конечно английская, но во Франции есть только один человек, который может оспорить подпись и решение Дочери Франции — это ее брат, король Луи Тринадцатый.
— И, наконец, прибавьте, что герцог, спеша уехать с острова Рэ, забыл в своей квартире некое письмо госпожи де Шеврез, которое сильно порочит королеву, ибо оно доказывает не только то, что ее величество может любить врагов короля, но и то, что она состоит в заговоре с врагами Франции. Вы хорошо запомнили все, что я вам сказал, не так ли?
— Судите сами, ваше высокопреосвященство: бал у супруги коннетабля, ночь в Лувре, вечер в Амьене, арест Монтегю, письмо госпожи де Шеврез.
— Верно, совершенно верно. У вас прекрасная память, миледи.
— Но если, несмотря на все эти доводы, Вильерс не уступит, и будет по-прежнему угрожать Франции?
— Герцог влюблен, как безумец или, вернее, как глупец, — с глубокой горечью ответил Ришелье. — Подобно паладинам старого времени, он затеял эту войну только для того, чтобы заслужить благосклонный взгляд своей дамы. Если он узнает, что война будет стоить чести, а быть может, и свободы владычице его помыслов, как он выражается, ручаюсь вам — он призадумается, прежде чем вести дальше эту войну.
— Но что, если... — спросила я, потому как Ришелье ошибается, он похоже забыл, все то, что я сообщила ему о Бэкингеме, которому в общем-то плевать на женщин, в том числе и на Анну Австрийскую. У Бєкингема совершенно другая мотивация. Этот неполноценный мужчина — жуткий тщеславный эгоист, он хочет войти в историю как великий воитель, равный Цезарю, который как известно, некогда завоевал Галлию. Но я не стала напоминать все это Ришелье, поскольку говорила все это уже не раз, и год и два тому назад, — если он все-таки будет упорствовать?
— Если он будет упорствовать? — повторил кардинал. — Это маловероятно.
— Это очень даже возможно.
— Если он будет упорствовать... — Кардинал сделал паузу, потом снова заговорил: — Если он будет упорствовать, тогда я буду надеяться на одно из тех событий, которые изменяют лицо государства.
— Если бы вы, ваше высокопреосвященство, потрудились привести мне исторические примеры таких событий, я, возможно, разделила бы вашу уверенность.
— Да вот вам пример, — ответил Ришелье. — В 1610 году, когда славной памяти король Анри Четвертый, руководствуясь примерно такими же побуждениями, какие заставляют действовать герцога, собирался одновременно вторгнуться во Фландрию и в Италию, чтобы сразу с двух сторон ударить на Австрию, — разве не произошло тогда событие, которое спасло Австрию? Почему бы королю Франции не посчастливилось так же, как императору?
— Ваше высокопреосвященство изволит говорить об ударе кинжалом на улице Медников?
— Совершенно правильно.
— Ваше высокопреосвященство не опасается, что казнь Равальяка держит в страхе тех, кому на миг пришла бы мысль последовать его примеру?
— Во все времена и во всех государствах, в особенности, если эти государства раздирает религиозная вражда, находятся фанатики, которые ничего так не желают, как стать мучениками. И знаете, мне как раз приходит на память, что пуритане крайне озлоблены против герцога Бекингэма и их проповедники называют его антихристом.
— Так что же? — спросила я.
— А то, — продолжал кардинал равнодушным голосом, — что теперь достаточно было бы, например, найти женщину, молодую, красивую и ловкую, которая желала бы отомстить за себя герцогу. Такая женщина легко может сыскаться: герцог пользуется большим успехом у женщин, и если он своими клятвами в вечном постоянстве возбудил во многих сердцах любовь к себе, то он возбудил также и много ненависти своей вечной неверностью. — Эти слова Ришелье позабавили меня еще больше.
— Конечно, — холодно ответила я, — Такая женщина может сыскаться. Более того, такая женщина уже давно сыскана. Более того таких женщин, и еще больше мужчин, которые жаждут смерти Вильерса, в Англии очень много.
— Если это так, подобная женщина, вложив в руки какого-нибудь фанатика кинжал Жака Клемана или Равальяка, спасла бы Францию.
— Да, но она оказалась бы сообщницей убийцы. — усмехнулась я.
— А разве стали достоянием гласности имена сообщников Равальяка или Жака Клемана?
— Нет. И, возможно, потому, что эти люди занимали, слишком высокое положение, чтобы их осмелились изобличить. Ведь не для всякого сожгут палату суда, монсеньер.
— Так вы думаете, что пожар палаты суда не был случайностью?
— Лично я, монсеньер, ничего не думаю. Я привожу факт, вот и все. Я говорю только, что если бы я была мадемуазелью де Монпансье или королевой Марией Медичи, то принимала бы меньше предосторожностей, чем я принимаю теперь, будучи просто леди Кларик. Не забывайте, какая у меня должность при английском дворе.
— Вы правы, — согласился Ришелье. — Так чего же вы хотели бы?
— Я хотела бы получить приказ, который заранее одобрял бы все, что я сочту нужным сделать для блага Франции.
— Но сначала надо найти такую женщину, которая, как я сказал, желала бы отомстить герцогу.
— Я же вам говорю — такая женщина найдена, и не одна. И это вовсе не я.
— Затем надо найти того презренного фанатика, который послужит орудием божественного правосудия.
— Он найден, и давно и тоже не один.
— Вот тогда и настанет время получить тот приказ, о котором вы сейчас просили.
— Вы правы, ваше высокопреосвященство, и я ошиблась, полагая, что поручение, которым вы меня удостаиваете, не ограничивается тем, к чему оно сводится в действительности. Итак, я должна доложить его светлости, что вам известны все подробности относительно того переодевания, с помощью которого ему удалось подойти к королеве на маскараде, устроенном супругой коннетабля; что у вас есть доказательства состоявшегося в Лувре свидания королевы с итальянским астрологом, который был не кто иной, как герцог Бекингэм; что вы велели сочинить небольшой занимательный роман на тему о похождении в Амьене, с планом сада, где оно разыгралось, и с портретами его участников; что Монтегю в Бастилии и что пытка может принудить его сказать о том, что он помнит, и даже о том, что он, возможно, позабыл; и, наконец, что к вам в руки попало письмо госпожи де Шеврез, найденное в квартире его светлости и порочащее, не только ту особу, которая его написала, но и ту, от имени которой оно написано. Затем, если герцог, не смотря на все это, по-прежнему будет упорствовать, то, поскольку мое поручение ограничивается тем, что я перечислила, мне останется только молить бога, чтобы он совершил какое-нибудь чудо, которое спасет Францию. Все это так, ваше высокопреосвященство, и больше мне ничего не надо делать?
— Да, так, — сухо подтвердил кардинал.
— А теперь... теперь, когда я получила указания вашего высоко преосвященства, касающиеся ваших врагов, не разрешите ли вы мне сказать, вам два слова о моих?
— Так у вас есть враги?
— Да, монсеньер, враги, против которых вы должны всеми способами поддержать меня, потому что я приобрела их на службе вашему высокопреосвященству.
— Кто они?
— Во-первых, некая мелкая интриганка Бонасье.
— Кажется, она в Мантской тюрьме.
— Возможно, она была там какое-то время, давно, но королева получила от короля приказ, с помощью которого перевела ее в монастырь.
— В монастырь?
— Да, в монастырь.
— В какой?
— Не знаю, это хранится в строгой тайне.
— Я узнаю эту тайну!
— И вы скажете мне, ваше высокопреосвященство, в каком монастыре эта женщина?
