— Твой дед был управляющим?
— Нет, только помощником, управляющим был отец этого... Но именно дедушка и вел все дела, а эти только...
— А где сейчас твой дед?
— Дома, ему ходить тяжело, но голова у него светлая.
— Так, прекрасно! Вот ты и будешь новой хозяйкой, когда я в отъезде! А дед тебе подскажет, если ты не будешь знать! Недоимки я так и быть взыскивать не буду со всех. И еще этот год даю всем без податей. Но через год, всё положенное все будут платить!
— О ваша милость, вы не пожалеете!
Этой новости обрадовались все мои люди.
Я собиралась на этом закончить свой суд, но тут вперед протолкалась бойкая женщина лет тридцати, или может даже меньше, крестьянки они быстро теряют свою природную красоту.
— Ваша милость, только вы можете помочь! — и она упала на колени.
— Так, встань, и расскажи что случилось? Тоже муж бьет?
— Нет, что вы, упаси Господь! Нет у меня мужа, уже два года как сгинул невесть куда!
— И что же ты хочешь? Я не буду его искать!
— Да боже вас упаси искать этого дурня! Я хочу вновь замуж выйти, и у меня жених уже есть!
— Тогда так ждите положенный срок, и женитесь!
— Не можем уже ждать, ваша милость! — из толпы вышел не молодой, но еще очень сильный крестьянин.
— А, понимаю, понимаю... Так, ладно возьму грех на душу, сокращу вам срок требуемый по закону. Если кюре ваш не будет сильно уж возражать.
— Не буду, ваша милость! — кюре решил вступить в разговор. — Люди они достойные, богобоязненные, дела ведут честно, так что можно им и помочь.
— Быть по сему! Вы падре подготовьте необходимые бумаги, я подпишу. А вам, молодым, неделя епитимии и строго поста! И что бы дважды в день по сто раз читали "Te, Deum". А после венчайтесь, совет вам да любовь! И вот, еще, примите мой подарок.
Это оказывается очень приятно, когда все можно решить добром.
В Англии, вскоре после приезда, я встретила свою подругу Кэтрин, герцогиню Бэкингем. В январе 1627 года у нее случилось самое страшное горе, которое только может обрушиться на женщину — умер ее маленький сын, и тогда мне казалось что Кэтрин навсегда будет пребывать в мрачном настроении. Но сейчас я нахожу ее если не веселой, то весьма оживленной и активной.
— Я рада видеть тебя вновь, и вновь веселой.
— Да, Господь дал, Господь забрал...., и я живу надеждой на новую жизнь...
— Ты вновь ждешь ребенка? И кто...
— Конечно же мой любимый, а не этот проклятый герцог! Любимый уверяет меня, что скоро мы буде вместе. И я надеюсь, что в этот раз так и будет, и уже совсем скоро.
Эх, если бы я не слушала Ришелье два года тому, подруге было бы сейчас намного лучше! Похоже, мне придется помочь ей, при случае конечно! Сама я искать встречи с Вильерсом не буду! И плевать на поручение Ришелье. Да и на Анну Австрийскую тоже! Пусть сама выпутывается! В случае если случится скандал, и Луи с ней разведется, то оно и к лучшему! У Франции появится новая королева, а вскоре и Дофин!
Мы, болтая о пустяках, шли коридорами Уайтхолла из покоев королевы в покои Кэтрин.
— Хочешь, я тебе кое-что покажу, весьма любопытное, надеюсь, тебе понравится...
— Да, а что это? И что именно должно мне понравиться?
— Идем, тут не далеко, — и Кэтрин решительно свернула в другой коридор.
— Вот смотри! Смотри внимательно!
Я вначале не поняла, чего хочет подруга. Стены этого зала, как впрочем, и стены многих других залов и коридоров были увешены картинами, на самые разные темы. Но чаще всего встречались картины на тему греческих и римских богов и богинь.
— Вот посмотри на эту пару, на этих Венеру и Адониса! — Кэтрин указала на одну из картин.
— И что в ней такого особенного?
— Особенного? Ты не понимаешь? Тогда посмотри внимательнее, вот отсюда, где я стою, пожалуй, так сходство лучше видно.
Я присмотрелась, и поняла, о чем говорит Кэтрин! В этой практически полностью обнаженной паре я узнала Их Величества!
— Это они???
— Да, это именно они!
— Они что, сами позировали живописцу?
— Как тебе сказать?... — Кэтрин замялась.
— Говори, как было...
— В общем да, они сами позировали.
— Да??? А ты откуда знаешь?
— Да вот отсюда! Посмотри на эту картину! — и Кэтрин указала на картину с купающимися нимфами на другой стене зала.
Я присмотрелась, мда....
— Это ты, Ее Величество и фрейлины, Джоанна и Маргарет с Камиллой????
— Да, ты правильно поняла! Художник только совсем чуть-чуть изменил наши лица, но узнать нас не сложно, не так ли?
— Да.... Но зачем???
— Затем, что раньше или позже мы постареем и подурнеем. А эти картины, на которых мы такие красивые, переживут века!
— А почему бы не просто портрет, в платье?
— Есть и такие портреты, но кто нас узнает через пару десятков лет? Внуки, и может даже дети, выкинут портреты куда-то на чердак. Я сама у себя дома нашла портреты предков, и отец не смог вспомнить кто есть кто...
— Наверное ты права... Но не знаю...
— Но можешь легко узнать. — Кэтрин рассмеялась.
— Это каким же образом?
— Присоединяйся к нашей компании! У нас есть несколько сюжетов, еще не написанных. Например "Три грации"! Я, ты и Люси! Что скажешь?
В итоге, Кэтрин и Люси меня уговорили! Поначалу мне было ужасно неловко и стыдно, а потом я вспомнила тот злополучный вечер, когда это проклятый гасконец порвал мое платье. Теперь я от такого не впаду в панику!
В постоянных заботах Хозяйки Двора Ее Величества незаметно пролетело несколько месяцев, почти целый год.
Сегодня, 21 июля 1628 года, я получила письмо от Ришелье, в котором он просит меня срочно прибыть в окрестности Ла Рошели, поскольку ему требуется обсудить со мной один совершенно конфиденциальный вопрос, который невозможно доверить ни бумаге, ни гонцу, даже самому надежному, такому как граф Рошфор, например.
Это оказалось не просто — Из-за этой проклятой войны корабли из Англии во Францию больше не отправлялись, капитаны говорили, что идут в Голландию или Фландрию. Но приличная сумма пистолей убедила одного из них и он доставил меня в одну укромную бухточку в окрестностях Ла Рошели и согласился ждать в этой укромной бухте двое суток. Я, как и было условлено, остановилась в трактире "Красная голубятня" и ждала.
Днем в этом трактире собралась большая компания солдат из разных полков французской армии, и как всегда бывает с пьяными мужчинами, Из-за сущего пустяка началась безобразная драка. Вскоре драка затихла, главных бузотеров унесли толи ранеными, толи убитыми, а к вечеру в трактире не осталось никого из постояльцев, кроме меня.
Наконец, уже в сумерках послышался цокот копыт нескольких лошадей — я выглянула в окно, сквозь приоткрытый ставень — да это Ришелье со свитой из гвардейцев и мушкетеров. С удивлением в одном из мушкетеров я узнала собственного супруга! Надеюсь, настал тот момент, когда после стольких лет разлуки, мы сможем встретиться и поговорить по душам?
Шагов за десять до двери кардинал знаком приказал своему спутнику и трем мушкетерам остановиться. Чья-то оседланная лошадь была привязана к коновязи у трактира; кардинал постучал в дверь три раза условным стуком.
какой-то человек, закутанный в плащ, сейчас же вышел из трактира, обменялся с кардиналом несколькими короткими фразами, сел на лошадь и поскакал по дороге к Сюржеру, которая вела также и в Париж.
— Подъезжайте ближе, господа, — сказал кардинал. — Вы сказали мне правду, господа мушкетеры, — обратился он к трем приятелям, — и, поскольку это будет зависеть от меня, наша сегодняшняя встреча принесет вам пользу. А пока что следуйте за мной.
Кардинал сошел с лошади, мушкетеры сделали то же, кардинал бросил поводья своему оруженосцу; три мушкетера привязали своих лошадей к коновязи.
Трактирщик стоял на пороге — для него кардинал был просто офицером, приехавшим поужинать или повидаться с дамой.
— Нет ли у вас внизу какой-нибудь комнаты, где бы эти господа могли подождать меня и погреться у камина? — спросил кардинал.
Трактирщик отворил дверь большой комнаты, где совсем недавно вместо прежней дрянной печурки поставили прекрасный большой камин.
— Вот эта, — сказал он.
— Хорошо, — сказал кардинал. — Войдите сюда, господа, и потрудитесь подождать меня — я задержу вас не более получаса.
И пока три мушкетера входили в комнату нижнего этажа, кардинал быстро поднялся по лестнице, не задавая больше никаких вопросов. Он, видимо, отлично знал дорогу.
— Послушайте, миледи, — сказал кардинал, едва я открыла ему дверь своей комнаты — дело это важное. Садитесь сюда, и давайте побеседуем.
— Я слушаю, ваше высокопреосвященство, с величайшим вниманием, — Но только побыстрее. Я не могу долго задерживаться. Небольшое судно с английской командой и капитаном, ждут меня близ устья Шаранты, у форта Ла Пуэнт. Оно снимется с якоря завтра утром. И я должна выехать туда сегодня же вечером.
— Хорошо. Так вот. Сию же минуту, то есть сразу после того, как вы получите мои указания. Два человека, которых вы увидите у дверей, когда выйдете отсюда, будут охранять вас в пути. Я выйду первым. Вы подождите полчаса и затем выйдете тоже.
— Хорошо, монсеньер. Но вернемся к тому поручению, которое вам угодно дать мне. Я хочу и впредь быть достойной доверия вашего высокопреосвященства, а потому благоволите ясно и точно изложить мне это поручение, чтобы я не совершила какой-нибудь оплошности.
— Вы вернетесь в Лондон, — продолжал кардинал. — В Лондоне вы навестите Бекингэма...
— Замечу вашему высокопреосвященству, что после дела с алмазными подвесками, к которому герцог упорно считает меня причастной, он питает ко мне недоверие.
— Но на этот раз, — возразил кардинал, — речь идет вовсе не о том, чтобы вы снискали его доверие, а о том, чтобы вы открыто и честно явились к нему в качестве посредницы.
— Открыто и честно? Я это делаю весь последний год!
— Да, открыто и честно, — подтвердил кардинал прежним тоном. — Все эти переговоры должны вестись воткрытую.
— Я в точности исполню указания вашего высокопреосвященства и с готовностью ожидаю их.
— Вы явитесь к Бекингэму от моего имени и скажете ему, что мне известны все его приготовления, но что они меня мало тревожат: как только он отважится сделать первый шаг, я погублю королеву.
— Поверит ли он, что ваше высокопреосвященство в состоянии осуществить свою угрозу?
— Да, ибо у меня есть доказательства.
— Надо, чтобы я могла представить ему эти доказательства, и он по достоинству оценил их.
— Конечно. Вы скажете ему, что я опубликую донесение Буа-Робера и маркиза де Ботрю о свидании герцога с королевой у супруги коннетабля в тот вечер, когда супруга коннетабля давала бал-маскарад. А чтобы у него не оставалось никаких сомнений, вы скажете ему, что он приехал туда в костюме Великого Могола, в котором собирался быть там кавалер де Гиз и который он купил у де Гиза за три тысячи пистолей...
— Хорошо, монсеньер.
— Мне известно до мельчайших подробностей, как он вошел и затем вышел ночью из дворца, куда он проник переодетый итальянцем-предсказателем. Вы скажете ему, для того чтобы он окончательно убедился в достоверности моих сведений, что под плащом на нем было надето широкое белое платье, усеянное черными блестками, черепами и скрещенными костями, так как в случае какой-либо неожиданности он хотел выдать себя за привидение Белой Дамы, которое, как всем известно, всегда появляется в Лувре перед каким-нибудь важным событием...
— Это все, монсеньер?
— Скажите ему, что я знаю также все подробности похождения в Амьене, что я велю изложить их в виде небольшого занимательного романа с планом сада и с портретами главных действующих лиц этой ночной сцены.
— Я скажу ему это.
— Передайте ему еще, что Монтегю в моих руках, что Монтегю в Бастилии, и хотя у него не перехватили, правда, никакого письма, но пытка может вынудить его сказать то, что он знает, и... даже то, чего не знает.
— Превосходно! — я едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться, когда Ришелье с умным видом перечислял все эти милые глупости и сущие пустяки. Стоило ли ради вот всей этой чуши проделать столь долгий путь? Он мог бы просто написать одну фразу, например "Ваше коммерческое предложение принято, комплектуйте этот заказ"... Если кардинал делает глупости, я постараюсь воспользоваться ситуацией. Так и быть, подыграю ему, и в итоге получу для Оливье охранную грамоту. Грамоту сродни той, что мне выдали Их Величества. Она конечно английская, но во Франции есть только один человек, который может оспорить подпись и решение Дочери Франции — это ее брат, король Луи Тринадцатый.
— И, наконец, прибавьте, что герцог, спеша уехать с острова Рэ, забыл в своей квартире некое письмо госпожи де Шеврез, которое сильно порочит королеву, ибо оно доказывает не только то, что ее величество может любить врагов короля, но и то, что она состоит в заговоре с врагами Франции. Вы хорошо запомнили все, что я вам сказал, не так ли?
— Судите сами, ваше высокопреосвященство: бал у супруги коннетабля, ночь в Лувре, вечер в Амьене, арест Монтегю, письмо госпожи де Шеврез.
— Верно, совершенно верно. У вас прекрасная память, миледи.
— Но если, несмотря на все эти доводы, Вильерс не уступит, и будет по-прежнему угрожать Франции?
— Герцог влюблен, как безумец или, вернее, как глупец, — с глубокой горечью ответил Ришелье. — Подобно паладинам старого времени, он затеял эту войну только для того, чтобы заслужить благосклонный взгляд своей дамы. Если он узнает, что война будет стоить чести, а быть может, и свободы владычице его помыслов, как он выражается, ручаюсь вам — он призадумается, прежде чем вести дальше эту войну.
— Но что, если... — спросила я, потому как Ришелье ошибается, он похоже забыл, все то, что я сообщила ему о Бэкингеме, которому в общем-то плевать на женщин, в том числе и на Анну Австрийскую. У Бєкингема совершенно другая мотивация. Этот неполноценный мужчина — жуткий тщеславный эгоист, он хочет войти в историю как великий воитель, равный Цезарю, который как известно, некогда завоевал Галлию. Но я не стала напоминать все это Ришелье, поскольку говорила все это уже не раз, и год и два тому назад, — если он все-таки будет упорствовать?
— Если он будет упорствовать? — повторил кардинал. — Это маловероятно.
— Это очень даже возможно.
— Если он будет упорствовать... — Кардинал сделал паузу, потом снова заговорил: — Если он будет упорствовать, тогда я буду надеяться на одно из тех событий, которые изменяют лицо государства.
