Я - истребитель. Я истребляю. (Черновик)

Это было последнее, что мне удалось сделать, патронов больше не было, я выпустил последний боезапас, поэтому оставалось просто молча крутиться, уходя из под огня. Ястребок уже получил несколько попадания, да и бак практически опустел, так что долго это не продлится. Собьют ироды.

Уворачиваясь от очередной атаки, я посмотрел, где помощь. Три истребителя атаковали бомберов, а вот двое были уже близко. Это подстегнуло немцев, и они, поняв, что я пустой, бросились в двойную атаку. Я знал, как от нее уйти, но тут мотор зачихал.

'Б..я, бензин!!!'— только и успел я дернуть штурвал в сторону, как по мотору и правому крылу забарабанили снаряды.

Выбросив клубы дыма — видимо, попали зажигательными — 'ишачок' понесся вниз, и как раз в это время помощь на 'МиГах' сцепилась с немцами. Откинув борт, я чуть довернул штурвал и с трудом швырнул свое внезапно уставшее тело наружу.

'Сбили все-таки, сволочи!'— изумленно подумал я, падая на город: меня поразила техника пилотирования немцев, я их делал как щенков. Или мне попались молодые пилоты, или я недооценил свой потенциал.

Все это время мы фактически крутились над Минском. 'Ишачок', густо дымя, падал куда-то в район городского парка. Вот на моторе показалось пламя, и ястребок огненным шаром врезался в землю, повалив несколько деревьев. Понимая, что тянуть не стоит, немцы все равно дерутся с нашими, я дернул за кольцо на бедре.

Дальше произошло страшное. Маленький парашют вышел, но выдернуть основной не смог — то ли его склеила кровь, то ли не правильно уложили, и я с диким воплем с километровой высоты стал падать на город, пытаясь затормозить руками.

Вы знаете, что такое ужас? Да, тот самый, от которого впадаешь ступор? Так вот я теперь знаю-ю-ю!!!

Не переставая орать, я падал на город, хладнокровно прикидывая какой-то частью мозга:

'Судя по направлению ветра и скорости падения, место приземления будет крыша во-о-он того дома!'

Однако большая часть сознания продолжала пребывать в ступоре и орать.

Как ни странно, из этого состояния меня вывел немец из бомбардировщика, опускавшийся неподалеку. Этот гад пару раз выстрелил в меня, когда я пролетал мимо него метрах в пятидесяти. Успев обматерить немца, я быстро прикинул, что можно сделать. Выход был только один — дотянуться до выпускного парашюта и выдернуть основной, что и попытался сделать.

Вы когда-нибудь пробовали выгнуть руки назад и что-нибудь там сделать? Нет, не получиться? Так вот мой вам совет. Прыгните с поврежденным парашютом и у вас получиться все, поверьте моему опыту.

Изогнувшись, я ухватил парашют и стал его дергать. Резко дергать. С треском основной купол наконец-то вышел и полностью раскрылся на высоте примерно метров сто от земли.

Сапог с и так поврежденным в кустах голенищем от рывка практически слетел с моей ноги, но я успел растопырить пальцы, из-за чего он повис, готовый вот-вот свалиться совсем.

'Не удержу!'— понял я, чувствуя, как слабеют пальцы и начинает сводить ногу от напряжения. Тут поток воздуха от земли немного приподнял меня и тряхнул, от чего сапог слетел и под мой возмущенный крик, с пятидесяти метров отправился вниз.

— Твою мать, Гаврюшов, это шо такое я вам ешо сказал? Шоб вы эту хрень перенесли туда, а не сюда! А вы шо сделали?— дыша перегаром, орал старшина.

Старшину Данилюка в госпитале не любили, более мелочного куркуля встретить было просто невозможно. Как он попал на должность завхоза, тайна за семью печатями, но даже главврачу что-либо получить от него, составляло немало проблем.

— На меня смотреть!!!— опять заорал он, когда один из красноармейцев хотел понаблюдать за идущим над городом воздушным боем.

Пять бойцов угрюмо насупились — старшину тихо ненавидел весь личный состав охранного взвода. И попадание под его командование на время разгрузки привезенного имущества, не доставляло никому удовольствия.

В дворике госпиталя, где у склада с открытым бортом стояла почти полностью разгруженная полуторка, бойцы внимали разглагольствованиям старшины, как внезапно услышали близкий возмущенный вопль:

— Сапо-ог! Сапо-о-ог!!!

Бойцы в недоумении закрутили головами, как послышался звук удара и последующего за ним падения. Повернувшись к старшине, они увидели занимательную картину. На утрамбованной земле, лежал, раскинув руки и ноги старшина, а рядом с ним валялся командирский сапог.

— Твою ж мать,— снова послышалось где-то рядом. Один из красноармейцев поднял голову и увидел парашютиста, спускающегося на них. Внимание в нем привлекали привязанный к ноге большой жёлтый портфель, развевающаяся портянка и испещрённый красными пятнами парашют.

— Мне, пожалуйста, сто грамм водочки и огурчик, и усе...,— послышалось от старшины, после чего последовал громкий храп.

— Живой, гад,— сплюнул один из бойцов, конопатый красноармеец Федюнин.

Меня приподняло над большим трех этажным зданием, в котором без труда узнавался госпиталь, и опустило на пристройку, крытую железом. Железо гулко встретило мое приземление, но не успел я облегченно выругаться, как опустившиеся было парашют внезапно наполнился воздухом, и резкий порыв ветра потащил меня по пристройке.

Боец-зенитчик, что лежал сейчас на операционном столе, имел тяжелую осколочную рану, и трое врачей с операционной сестрой боролись за его ногу. То и дело слышалось:

— Зажим!.. Убрать кровь!.. Есть один осколок! Тампон!

Через открытое несмотря на инструкцию окно слышались звуки прифронтового города. Стрельба зениток, привычный мат завсклада, чьи-то возмущенные крики, рев авиационных моторов.

За окном операционной была крыша пристройки, и в последние дни частенько один из врачей вылезал на нее покурить и прогуляться.

Громкое 'бум', раздавшийся следом возмущённый вопль:

'Да куда ещё!!!' — и множество других громких звуков заставили одного из врачей оторваться от раненого и с недоумением посмотреть в ту сторону. Бум-шлеп, бум-шлеп, бум-шлеп. Мимо окна, привлекая внимание желтым портфелем и полуразмотанной портянкой, пробежал кто-то непонятный. Почти сразу послышались треск ломающихся веток и радостные крики, перемешанные с болезненными айканьями:

— Жив! Цел! Ой... Б..я... Жив. Уй! Ха-ха. Цел!

Мимо окна, мелькнув красно-белым, опускался парашют.

— Нужно будет узнать, что это было,— сказал врач, вернувшись к раненому.

Гадский ветер потащил меня по крыше. Попытка затормозить ни к чему не привела, меня волокло дальше, из-за чего пришлось быстро перебирать ногами. Ремень, которым был привязан портфель, больно врезался в бедро.

Тут пристройка кончилась, и я полетел на растущее рядом дерево. Где, сломав несколько веток, повис на стропах в полуметре от земли.

Облегченно вздохнув, я быстро осмотрелся. Ко мне уже бежали люди, причем преимущественно в военной форме. Первым добежал боец с винтовкой. Опасаясь, что мне могут принять за немца, я быстро заорал:

— Свои, бя...!!!

— А то я не понял, так материться только наши могут,— ответил запыхавшийся боец и, прислонив винтовку к стволу дерева, стал помогать мне спуститься.

Тут налетели остальные, и меня, мгновенно освободив от ремней парашюта, принялись кидать в воздух, дружно вопя в разнобой.

— Ай, маладэц! Пятерых сбил!— радостно кричал лейтенант-грузин, командуя бойцами, что меня качали. В спине начало стрелять болью.

— Молодец!.. Ай да летчик!.. Вот! Настоящий сокол!

Перед лицом мелькали разные лица и руки.

— Да поставьте меня на землю, мне к командованию надо у меня важные разведданные!

— Смирно!— рявкнул кто-то рядом.

Бойцы ловко поймали меня и поставили на землю, после чего быстро выпрямились и замерли.

Я тоже вытянулся по стойке смирно, стараясь незаметно проверить, сухие ли штаны, а то до этого было как то не до того.

'Уф, сухие, что странно!'

Командир, отдавший команду, стоял неподалеку и чуть насмешливо наблюдал за моими манипуляциями, явно поняв их смысл. А вот меня он сразу напряг — политрук с синими петлицами и глазами особиста. Рядом находился ещё и майор авиации, но командовал, именно политрук.

— Представьтесь!— приказал он. Майор же молчал. Позади них, метрах в пятидесяти, стояла черная 'эмка', из которой выглядывал боец в пилотке и с синими петлицами.

'Явно ихняя машина!'— понял я и смущенно ответил:

— Вячеслав Суворов...,— и замолк, сказать мне больше было нечего. Это не в окружении, где нет возможности проверить мои слова, тут проверить могут.

— Какой полк?— нахмурившись, спросил политрук.

— Никакой, мне семнадцать, я собираюсь поступить в летную школу,— хмуро ответил я.

Меня удивила странная реакция майор, он резко встрепенулся и с интересом посмотрел на меня, что-то прикидывая в уме. После чего они с особистом быстро переглянулись. А то, что политрук особист, я был уверен на все сто, не раз имел с ними дело, друзей у отца много. Да и брат матери часто навещал нас, а он был стопроцентный особист.

— Бойцы свободны!— скомандовал политрук и, повернувшись ко мне, сказал:

— Нужно поговорить.

В это время у 'эмки' остановилась полуторка, из которой с грохотом посыпались красноармейцы. У командира, вылезшего из кабины, была красная повязка комендатуры на рукаве.

— Я их задержу,— быстро сказал особист и направился к комендачам.

— Так, у нас мало времени. Хочешь стать летчиком-истребителем?— быстро спросил майор.

Что-что, а для меня это был сюрприз, и сюрприз немалый.

— Конечно хочу!— возмутился я.

— 'ЛаГГ' знаешь?

— Немного знаю, управлять умею,— ответил я осторожно.

— Кто ты и откуда, мы узнаем позже, а дело тут такое...

... при эвакуации подбитой машины, его механики заодно притащили севший на вынужденную истребитель. Майор сразу прикинул, что это шанс: потери от немецких истребителей действительно большие, вот он и пошел на небольшое должностное преступление, оставив и отремонтировав самолет...

— .. никто не может с ним справиться. Наш самый опытный пилот поднялся, сразу сел и сказал, что им управлять невозможно. Истребитель есть, а посадить в него некого. Даже соседи от него отказываются.

— Ну, это понятно, мне он тоже не сразу дался,— кивнул я, недоумевая, зачем все же истребитель в бомбардировочном полку.

— Но дался?

— Да!

— Хорошо, я понимаю, что надолго ты у меня не задержишься, но хотя бы неделю с прикрытием — все легче. Так, слушай меня. Ты сержант Суворов, пилот связного самолета семнадцатого бомбардировочного полка. Утром двадцать второго вылетел на поиски севшей на вынужденную машины капитана Ильина, но был подбит истребителями и сел на вынужденную, дальше сам сообразишь.

— А сколько я в полку?

— Пусть будет две недели. С одиннадцатого.

— А документы?

— В штабе, сдал на замену,— успел сказать майор до того, как к нам подошли комендачи.

— Товарищ майор, капитан Воронов, дежурный наряд комендатуры. Разрешите обратиться к летчику?

— Обращайтесь,— кивнул майор.

— Ваши документы!— это уже мне.

— У меня их нет...,— начал я говорить. Майор и политрук, который действительно оказался особистом данного полка, подтвердили, что по счастливой случайности они оказались моими командирами, и что я сдал по приказу начштаба полка документы на замену. Капитан записал мои данные и, пожав руку, поблагодарил за сбитые. А когда мы подходили к машине, к нам подбежал конопатый боец с моим сапогом в руке. Спросив разрешения у майора обратиться к летчику, то есть ко мне, отдал сапог и с чувством сказал:

— Большое вам человеческое спасибо, товарищ летчик!

— Да ладно, еще собью,— засмущался я и по команде майора сел на заднее сиденье.

Положив портфель между собой и политруком, я вытащил из кармана скомканную портянку и, намотав ее на ногу, одел сапог.

— Теперь давай послушаем, кто ты и откуда,— как я и опасался, начал задавать вопросы особист.

— Всеволод Суворов. Семнадцать лет. Сирота. Ум-м, сын полка. Генерал Рычагов друг моего отца, помог с учебой, дал приказ командиру полка, вот я и научился немного летать...

— Ха, немного! Это единственный случай, чтобы один летчик за ОДИН бой сбил ПЯТЬ самолетов противника! Да еще и на И-16! Да еще и мальчишка который не состоит на службе!— покачал головой сидящий впереди Никитин.

— Ну ладно, как научился летать, немного понятно, но вот о генерале лучше молчи. Его сняли с постов, как недисциплинированного и не справившегося с обязанностью руководителя,— спокойно сказал особист, дождавшись, когда майор замолчит.

— Ясно.

— Теперь давай рассказывай, откуда у тебя это портфель.

Часть текста удалена.

Первая книга закончена.