| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Глава 24
До столичного города самолёт летел три часа. Разница во времени тоже три часа. Можно считать, что на полёт не было затрачено ни минуты времени. Вылетели в девять часов утра и в столицу прибыли в девять часов утра. Это обратно на полёт затрачивается шесть часов. Как у Ломоносова, если где-то и что-то убывает, то это что-то где-то прибывает. Если поделить шесть часов пополам, что получается, что туда летим три часа, и обратно — три часа.
Для встречи генералиссимуса на лётном поле был выстроен почётный караул. Не тот почётный караул, что холят и лелеют для встречи глав иностранных государств, а почётный караул из европейских и монгольских штурмовиков. Разница у них небольшая. У евроштурмовиков на голове кастрюлька с козырьком, а у монглоштурмовиков — будёновки. В остальном все одинаково: серые рубашки, серые галифе, черные хромовые сапоги и коричневые портупеи, которые в несметном количестве скопилось на воинских складах.
Парадом командовал подтянутый штандартенфюрер, взводами, подразумевалось, что это батальоны — штурмбанфюреры. Звонко играл оркестр. Музыка была настолько знакомая, что я сразу и не мог её вспомнить, но потом вспомнил и поразился, как метко была взята песня, которая может гимном и строевой песней, под которую будут шагать солдаты, идущие на освобождение мира по Марксу: "отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног". Вполне возможно, что и вы вспомните эту песню, написанную на баррикадах на Пресне в 1905 году:
Мы — кузнецы, и дух наш молод,
Куём мы счастия ключи.
Вздымайся выше, наш тяжкий молот,
В стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи!
Мы светлый путь куём народу,
Свободный путь для всех куём,
И за желанную свободу
Мы все боролись и умрём, умрём, умрём!
Мы — кузнецы Отчизны милой,
Мы только лучшего хотим,
И мы недаром тратим силы,
Недаром молотом стучим, стучим, стучим!
И после каждого удара
Редеет мгла, слабеет гнёт,
И по полям земного шара
Народ измученный встаёт, встаёт, встаёт!
Кто не подпишется под этими словами? Таких нет. Как же можно не поддержать людей, кующих свободы людям всей земли.
В начале 1930-х годов РАПМ (Российская ассоциация пролетарских музыкантов) потребовала запретить эту песню, заявляя, что она сложена на мотив венской шансонетки "Мы, шансонетки, стреляем метко". Но власть на это махнула рукой, так как практически все революционные песни и бравурные марши являются заимствованиями из стран дальнего зарубежья, строящими такое же общество, как и бывший СССР, так же пострадавший от империалистической войны.
После прохождения почётного караула Тодефу преподнесли хлеб с солью. Он вопросительно посмотрел на меня, и я жестом показал, что нужно отломить кусочек хлеба, посолить и скушать.
Надо будет дать указание по поводу солонок. Не руками соль брать, а посыпать из солонки. Раньше везде в столовых висели плакаты: "Пальцами и яйцами в соль не тыкать".
В числе встречавших был столичный гауфюрер, отрапортовавший, что в столице всё спокойно и массы ждут приезда великого генералиссимуса.
— Что говорят власти? — спросил Тодеф.
— Молчат, никак не могут уяснить ситуацию, и никто им не говорит, что делать, — сказал гауфюрер. — Как в Армении, вдруг оказалось, что единогласно голосовавший за них народ оказался против них и требует, чтобы они подняли задницы и освободили места, занятые в результате волшебных выборов.
— А ты им что говорил? — спросил Тодеф.
— Всё по инструкции, — сказал гауфюрер, — поддержите генералиссимуса и останетесь на своих местах исполнять те обязанности, которые на них возложены. И мы им поможем, благо во всех их структурах и в советах депутатов чуть ли не половина наши штурмовики и сторонники.
— Как обстоят дела с записью людей в отряды и союзы и хватает ли на это денег, — спросил Тодеф.
— Всего достаточно, — сказал гауфюрер, — поток желающих растёт не по дням, а по часам, но может быть и перепроизводство, да и от притока дополнительной массы начинается инфляция.
— Не страшно, — усмехнулся генералиссимус, — главное — подсадить всех на наш доллар. Он идёт по курсу американского, но американский доллар никак не повлияет на него. Денег не жалеть!
— Яволь, майн генералиссимус, — щёлкнул каблуками гауфюрер.
Все пошли к машинам, и я попытался вместе с Марией смыкануть куда-нибудь подальше в машины сопровождения, а их собралось достаточное количество, ну никак не меньше, чем кортеж президента или премьера с патриархом. Движение перекроют наглухо. На первой машине ГАИ я заметил приклеенное красное знамя с белым кругом, в котором разорванный квадрат с чёрной точкой по центру. Надо же, только объявили о новом знамени, а оно уже красуется на машинах.
Моя попытка улизнуть не увенчалась успехом.
— А где мой Писатель, — спросил Тодеф и оглянулся. И тут вся толпа пришла в движение и бросилась искать того, кто мог бы быть похожим на Писателя. Пару раз и меня спрашивали:
— Вы тут Писателя не видели?
— Не, — отвечал я и шёл дальше.
— Да вот же он, — закричал Тодеф, показывая на меня пальцем. — Ну, нельзя же быть такими тупыми. Важных людей нужно знать в лицо.
И сразу десятки фотоаппаратов, кинокамер и мобильных телефон начали снимать меня со всех ракурсов, сверху, снизу, сбоку, справа, слева, в упор, издалека, чтобы потом смонтировать фото так, чтобы Тодеф казался великаном, а все остальные ходоками, идущими в гости к горе.
— Приказываю быть всё время рядом, — сказал Тодеф и сел в огромный белый лимузин. — А помощника своего отправь с сопровождением.
Марию подхватили под руки и посадили в одну из машин сопровождения.
— А почему машина белая? — спросил Тодеф у гауфюрера.
— На белом фоне мундир генералиссимуса смотрится намного красивее, — ответил мудрый руководитель партийной организации столичного региона. — Белый цвет — это цвет праздника и новой жизни. Пусть люди радуются Вашему прибытию.
— Молодец, — сказал Тодеф и махнул рукой, словно говоря: "Поехали" и кортеж тронулся в путь.
Глава 25
Дорога в столицу была свободна и кортеж мчался со скорость не менее ста двадцати километров в час.
Правительственный по мощи можно сравнить с танковой лавиной. Если бы вместо полка или дивизии танков в атаку бросался правительственных кортеж, то противника просто бы смело с позиций, и он был ошарашен до самого конца войны.
Никакая птица не пролетит, никакой зверь не пробежит поперёк движения кортежа. Ни одна машина не вильнёт в сторону и не остановится, кто бы ни лежал под их колёсами. Любой приблизившийся к кортежу уже виноват в том, что он слишком опасно для кортежа приблизился к нему. И расплата последует немедленно.
В 80-м году кортеж бывшего белорусского партизана с французскими корнями, героя и Первого секретаря компартии Белоруссии на скорости сто двадцать километров в час столкнулся с грузовиком картошки. Бронированная "Чайка" всмятку, а у картофелевоза кроме рассыпанной картошки ничего. Поэтому и не нужно гнать, если жизнь дорога.
Начиная с границы городской черты по обочинам дорого стали появляться довольно многочисленные группы граждан с красными флажками с белым кругом и разорванным квадратом в центре. Все махали флажками и выражали неподдельную радость прибытию такого высоко руководителя в их город.
Столичных жителей вряд ли чем удивишь. Они такого насмотрелись, что хватит не на одну жизнь провинциального жителя, который кроме бригадира или председателя колхоза и уполномоченного из района мало кого и видел. Если он служил в армии, то видел пару раз командира полка и, если подваливало такое счастье, то видел издалека и командира дивизии.
Все эти группы приветствующих граждан — сплошная бутафория, потёмкинские деревни и людей выгоняют на "встречку" либо за отгулы, либо за мизерные премиальные, а в последнее время под — угрозой увольнения с работы.
Проводив кортеж и побросав флажки в урны, люди группками расходятся по своим делам, кто в магазины, кто в кафешку попить пива, а кто и группками по трое выпить чего-нибудь покрепче, чтобы в хорошем настроении поехать домой, заниматься своими жизненными проблемами, начисто забыв тех, кто ехал по дороге и, кто их туда послал.
А мы неслись вперёд и молили Бога, чтобы на встречную полосу не выехал какой-нибудь картофелевоз. Всё-таки, жизнь вельможи крайне опасна. То твой лимузин пропорет пополам какой-нибудь велосипедист, то винты твоей стометровой яхты запутаются в донке какого-нибудь рыбака, то на заборе твоего имения, построенного в заповедной зоне, какой-нибудь эколог и правозащитник напишет нецензурное слово "ВОР", то какой-нибудь правдолюб заглянет в твои загашники и закричит на весь мир, что ты не платишь налоги и вывозишь деньги за границу, а в загранице, покрывавшей тебя всё время, вдруг сменились приоритеты и тебя как, сукиного сына, выставляют на всеобщее посмешище в нижнем белье.
— Готов ли столичный мэр встретиться со мной? — спросил Тодеф.
— Не готов, Ваше генералиссимуское, — сказал гауфюрер. — У него своего мнения и возможности принимать решения нет. Чего ему скажут из-за забора, то он и говорит.
— Какого забора? — не понял Тодеф.
— Из-за кремлёвского, Ваше генералиссимуское, — сказал гауфюрер.
— Понял, — ответил Тодеф. — И прекрати с этим Ваше генералиссимуское. Называй меня просто — генералиссимус.
— Понял Ваше генералиссимуское, — сказала гауфюрер и поправился, — генералиссимус.
— Как премьер? — задал новый вопрос Тодеф.
— Этот с мэром два — сапога пара, — сказал гауфюрер.
— А ты что скажешь про мэра? — спросил меня Тодеф.
— А чего про него говорить? — сказал я. — Обыкновенная нефтяная креатура. Сын оленевода. Умеренно пьёт огненную воду. Когда денег куры не клюют, любой дурак может быть мэром мегаполиса. Я помню, как мы в годы кризиса 90-х годов ездили в нефтяной Сургут налаживать связи представителей бизнеса. Была нас встреча с мэром этого города. И он нам прочитал лекцию на тему "Использование бюджетного профицита для решения городских задач". Все наши города валились набок от отсутствия средств, а он нам читает лекцию про профицит бюджета. Так и хотелось встать, подойти к нему да так переебенить его по роже, чтобы он кувырком пошёл по своему кабинету. Высидел с каменным лицом. С тех пор таких мэров на дух не переношу.
— А что президент? — спросил Тодеф у гауфюрера.
— С эти всё проще, — сказал партайгеноссе. — У него одна задача — высидеть.
— Чего высидеть? — не понял генералиссимус.
— Пока все его кореша не насосутся как пиявки и не отвалятся от него в изнеможении, — сказал гауфюрер, — а потом произвести демократические реформы, обеспечить собственную неприкасаемость и провести честные выборы, передав бразды правления законно и честно избранному руководителю, который поведёт корабль государства вверх со дна экономической разрухи на вершину экономического процветания, так как богатства разворованы ещё не все и на всё оставшееся население хватит, чтобы обеспечить им вполне приемлемую жизнь.
— Так-так, — постучал Тодеф костяшками копыта по ореховой облицовке кресла. — А кто у него самый реальный враг?
— Есть один политик по фамилии Правильный, — сказал гауфюрер. — Он настолько опасен, что никто его не называет ни по имени, ни по фамилии. Как говорит Библия, "не поминайте имя Господа Бога твоего всуе".
— Нам ещё Библии не хватает, — поморщился Тодеф. — Как они его называют?
— О, по-разному. Этот господин, известный персонаж, уголовный преступник, некто и тому подобное, — сказал гауфюрер. — Они абсолютно не понимают, что используют эффект Барбары Стрейзанд для рекламы своего идеологического и реального конкурента.
— Кто это такая Стрейзанд? — спросил Тодеф.
— Это одна американская актриса, которую начали подзабывать, — сказал гауфюрер. — Тогда она подала судебный иск на одного деятеля, который, типа, неправильно написал её фамилию. Устроила как бы скандал. И пару недель её имя было на слуху. А тут президент со своими клевретами еженедельно пиарит имя политика Правильного. Естественно, этого политика сейчас знает весь мир и при упоминании его имени вспоминают и президента этой страны, и всегда в отрицательном ключе.
— Как же этот Правильный борется со своими конкурентами? — спросил генералиссимус.
— Очень просто, — ответил гауфюрер. — Он выводит людей на уличные протесты. Сначала людей было немного. Их сажали в тюрьмы. Но людей становится всё больше и возраст людей всё меньше и меньше. То есть будущее страны выступает за Правильного. Родители и прародители этих молодых людей будут вынуждены поддерживать своих детей, да они внутренне и поддерживают его, и его поддержка огромна.
— Резонно, — сказал Тодеф. — Если президент и премьер откажутся встречаться со мной, то готовьте митинги в людных местах. Будут проблемы с разрешениями?
— Что вы, генералиссимус, — сказал гауфюрер, — какие могут быть проблемы, если в каждой организации достаточное количество наших сторонников и штурмовиков. Если хотите, то мы проведём соответствующий закон в парламенте. И если его не подпишет президент, то мы соберём две трети голосов для преодоления его вето.
— Действуй, — санкционировал его Тодеф. — Где мы остановимся?
— В гостинице "Космос", — сказал гауфюрер, — там для вас выделен целый этаж. Охрана обеспечена.
— Кстати, — спросил Тодеф, — за сколько можно купить Правильного?
— Мне кажется, — сказал гауфюрер, — Правильного купить нельзя. Он может взять деньги на борьбу с режимом, но это будет наш самый опасный враг. Он не ищет привилегий для себя, он борется за всю страну, а это опаснее самого опасного врага.
— Посмотрим, — сказал Тодеф.
Глава 26
К приезду Тодефа гостиница "Космос" была очищена. Не в смысле, что там всё помыли. Просто убрали всех проституток и сутенёров. Убрали всех представителей организованной и неорганизованной преступности. Неорганизованную преступность убирали с помощью полиции с красными повязками на рукавах. Организованную преступность — при помощи штурмовиков. Те особо не церемонились. Казаки, титушки и провокаторы из сербской террористической организации врассыпную разбегались при их появлении. Зайцы в транспорте покупали по два билета на всякий случай, если вдруг при проверке пропадёт один из билетов. Уличные хулиганы исчезли так, как исчезают комары после обработки местности репеллентами и выкашивания их мест укрытия.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
