Удушье

Если не считать газеты, мы очень аутентичны, — ничего из на нас надетого в этом веке словно и не стирали.

Люди щелкают снимки, пытаясь забрать кусочек тебя домой в качестве сувенира. Люди направляют камеры, стараясь втянуть тебя в свой отдых. Все снимают тебя, снимают хромых цыплят. Все пытаются заставить каждую текущую минуту длиться вечно. Сохранить каждую секунду.

Из коровника кто-то булькает, всасывая воздух через бульбулятор. Их не видно, но чувствуется немая напряженность кучки людей, присевших кружком, пытающихся удержать дыхание. Кашляет девушка. Это Урсула, доярка. Там такие густые пары плана, что кашляет и корова.

Здесь нам положено подбирать засохшие коровьи эти самые, ну, коровьи кучи, а Дэнни начинает:

— Почитай, братан. Объявление в кружке, — разворачивает страницу, чтобы показать мне. — Вот объявление, здесь, — говорит. Там одно объявление обведено красными чернилами.

Это когда рядом доярка. И туристы. Тут не меньше триллиона путей, чтобы нас поймали. На полном серьезе, Дэнни наглый как никто.

В моей руке еще теплый от его зада листок, а когда я отзываюсь:

— Не здесь, братан, — и пытаюсь вернуть бумажку...

Только начинаю, Дэнни спохватывается:

— Извини, не собирался, то есть, тебя втягивать. Если хочешь, могу взять, сам тебе почитать.

Для школьников, которые сюда приходят, великое дело — посетить курятник и понаблюдать, как высиживаются яйца. Хотя обычный цыпленок ведь не представляет такого интереса, как, скажем, цыпленок с только одном глазом, или цыпленок без шеи, или с недоразвитой парализованной лапой, — поэтому ребятишки трясут яйца. Трясут их хорошенько — и кладут обратно в кладку.

Ну и что, если уродится деформированное или ненормальное? Все в образовательных целях.

Везучие рождаются уже сразу мертвыми.

Любопытство или жестокость, — сто пудов, мы с Пэйж Маршалл можем кружить вокруг да около этой темы часами.

Сгребаю несколько коровьих куч, с осторожностью, чтобы они не ломались пополам. Чтобы их сырые внутренности не завоняли. Раз у меня все руки в коровьем дерьме — значит, нельзя грызть ногти.

Стоя рядом, Дэнни зачитывает:

— "Ищу хорошее жилье; двадцатитрехлетний парень, лечащийся самоистязатель, с ограниченным доходом и общественными навыками, доморощенный", — потом читает номер телефона. Номер его собственный.

— Это мои предки, братан, их номер телефона, — говорит Дэнни. — Они так намекают.

Он нашел это оставленным на своей кровати прошлым вечером.

Дэнни сообщает:

— Они про меня.

Говорю — "Да я врубился, о чем там". Деревянной лопатой продолжаю поднимать кучи навоза, сваливая их в плетеную эту самую. Ну, ясно. В корзину эту.

Дэнни спрашивает — можно ему прийти пожить у меня?

— Тут мы уже обсуждаем план "зю", — говорит Дэнни. — Прошу тебя как последнее пристанище.

Потому что ему неудобно меня тревожить, или же потому, что он пока не рехнулся, чтобы у меня селиться, — не спрашиваю.

В дыхании Дэнни можно унюхать кукурузные хлопья. Еще одно нарушение исторического образа. Он просто магнитом говно притягивает. Доярка Урсула выходит из коровника и смотрит на нас вмазанными глазами, почти налитыми кровью.

— Если бы тебе нравилась какая-то девчонка, — спрашиваю его. — И если бы она хотела секса только чтобы забеременеть, ты бы согласился?

Урсула задирает юбки и топает через коровий навоз на деревянных башмаках. Пинает слепого цыпленка, мешающего пройти. Кто-то щелкает ее на пленку в процессе пинания. Семейная пара просит было Урсулу подержать их ребенка для снимка, но потом, наверное, замечает ее глаза.

— Не знаю, — отзывается Дэнни. — Ребенок — это ведь не собаку завести. В смысле, дети живут очень долго, братан.

— Ну, а если она не планировала бы оставить ребенка? — спрашиваю.

Дэнни поднимает взгляд, потом опускает, глядя в пустоту, потом смотрит на меня:

— Не врубаюсь, — говорит. — Ты имеешь в виду, типа продать его?

— Я имею в виду — типа принести его в жертву, — отвечаю.

А Дэнни говорит:

— Братан.

— Просто предположим, — рассказываю. — Что она собирается раздавить мозг этого нерожденного зародыша, высосать всю кашу большой иглой, а потом впрыснуть эту фигню в голову кое-кого из твоих знакомых, у кого повреждение мозга, чтобы его вылечить, — говорю.

У Дэнни отвисает челюсть:

— Братан, ты же это не про меня, а?

Я это про мою маму.

Такое называется "пересадка нервных клеток". Некоторые зовут это "прививка нервных клеток", и это единственный эффективный способ отстроить заново мамин мозг на такой поздней стадии. Он был бы шире известен, если бы не проблема с получением, ну, ключевого ингредиента.

— Нерожденного ребенка, — произносит Дэнни.

— Зародыша, — поправляю.

"Зародышевая ткань", как выразилась Пэйж Маршалл. Наша доктор Маршалл с ее кожей и ртом.

Урсула останавливается возле нас и показывает на листок газеты в руке Дэнни. Объявляет:

— Раз уж дата на нем не 1734 год — ты в жопе. Это нарушение образа.

Волосы на голове Дэнни пытаются отрасти, только некоторые вросли и спрятаны под белыми и красными прыщиками.

Урсула отступает, потом оборачивается.

— Виктор, — зовет. — Если я тебе понадоблюсь — пошла сбивать масло.

Говорю — "позже". И она отваливает.

Дэнни спрашивает:

— Братан, так у тебя, значит, выбор между мамой и первенцем?

Дело нехитрое, как оно видится доктору Маршалл. Мы делаем такое каждый день. Убиваем нерожденных, чтобы спасти пожилых. В золотых струях часовни, выдыхая свои аргументы мне в ухо, она спросила — каждый раз, когда мы жжем галлон топлива или акр джунглей, разве мы не убиваем будущее, чтобы сохранить настоящее?

Полнейшая пирамидальная схема Социального страхования.

Она сказала, когда ее груди торчали между нас, — сказала: "Я иду на это потому, что мне небезразлична твоя мать. А ты мог бы как минимум выполнить свою маленькую роль".

Я не спрашивал, что значит маленькую роль.

А Дэнни просит:

— Так расскажи мне правду про себя.

Не знаю. Я не смог пройти через это. Через эту хуеву роль.

— Да нет, — говорит Дэнни. — В смысле, ты уже читал мамин дневник?

Нет, не смог. Я чуток встрял на этой мутной теме с убийством ребенка.

Дэнни внимательно смотрит мне в глаза и спрашивает:

— Ты на самом деле что, типа, киборг? В этом был твой большой мамин секрет?

— Что-что? — переспрашиваю.

— Ну, такое, — объясняет он. — Искусственный гуманоид, созданный с ограниченным запасом жизни, но со встроенными фальшивыми детскими воспоминаниями, поэтому тебе кажется что ты реально настоящий человек, но на самом деле ты скоро умрешь.

А я пристально смотрю на Дэнни и спрашиваю:

— Так что же, братан, мама сказала тебе, что я какой-то робот?

— У нее об этом написано в дневнике? — интересуется Дэнни.

Подходят две женщины, протягивают фотоаппарат, и одна спрашивает:

— Вы не против?

— Скажите "чиз", — командую, и щелкаю их улыбающимися на фоне коровника; потом они удаляются, унося очередное мимолетное видение, которое почти ускользнуло. Еще один окаменелый миг в сокровищницу.

— Нет, я не читал ее дневник, — говорю. — Я не трахал Пэйж Маршалл. Ни хрена не могу делать, пока не решу насчет того самого.

— Ладно, ладно, — отзывается Дэнни, потом высказывает предположение. — Тогда, значит, на самом деле ты просто мозг, который лежит где-то в кастрюле, а его стимулируют химикатами и электричеством, чтобы ты думал, будто живешь реальной жизнью.

— Нет, — отвечаю. — Я стопудово не мозг. Это не то.

— Ладно, — говорит он. — Понимаю, о чем ты, братан. Я даже сдачу в автобусе прикинуть не могу.

Дэнни сужает глаза и запрокидывает голову, смотрит на меня, подняв бровь.

— Вот моя последняя догадка, — объявляет.

Говорит:

— Так вот, мне видится так: ты просто объект одного эксперимента, и весь мир, который ты знаешь, на самом деле просто искусственная конструкция, населенная актерами, которые играют роли всех людей в твоей жизни, а погода — просто спецэффекты, а небо покрашено в голубой, а ландшафт везде — просто декорации. Годится?

А я отзываюсь:

— Чего-чего?

— А я на самом деле потрясающе талантливый и одаренный актер, — продолжает Дэнни. — И просто прикидываюсь твоим глупым невезучим лучшим дружком-онанистом.

Кто-то щелкает на пленку меня, ковыряющегося в зубах.

А я смотрю на Дэнни и говорю:

— Братан, да не прикидываешься ты нифига.

У локтя на меня скалится какой-то турист.

— Виктор, эй, — говорит он. — Так вот ты где работаешь.

Откуда он меня знает — хрен разберешь.

Медфакультет. Колледж. Другая работа. Или, может статься, он просто очередной сексуальный маньяк из моей группы. Прикольно. По нему не скажешь, что он сексоголик, но ни по ком никогда не скажешь.

— Эй, Мод, — зовет он, толкая локтем спутницу. — Вот парень, про которого я тебе вечно рассказываю. Я спас этому парню жизнь.

А женщина говорит:

— О Боже ты мой. Так это правда? — втягивает голову в плечи и выкатывает глаза. — Наш Реджи вечно вами хвастается. А я вроде бы всегда думала, что он гиперболизирует.

— Ах да, — отвечаю. — Наш старина Редж, да-да, он спас мне жизнь.

А Дэнни подхватывает:

— Опять же — а кто нет?

Реджи интересуется:

— У тебя нынче все нормально? Я старался выслать столько денег, сколько мог. Хватило, чтобы разобраться с тем зубом мудрости, который тебе надо было выдернуть?

А Дэнни отзывается:

— Ох, вы уж мне поверьте.

Слепой цыпленок с половиной головы и без крыльев, весь измазанный дерьмом, тычется мне в башмак, а когда я тянусь его погладить, он весь дрожит под перьями, производит тихое кудахтанье и воркование, почти мурлычет.

Приятно видеть что-то более жалкое, чем то, каким я себя чувствую в этот момент.

Потом ловлю себя с ногтем во рту, в коровьем навозе. В цыплячьем дерьме.

См. также: Гистоплазмоз. См. также: Ленточные черви.

И продолжаю:

— Ах да, деньги, — говорю. — Спасибо, братан. — И сплевываю. Потом снова сплевываю. Щелчок Реджи, который делает мой снимок. Еще один идиотский миг, который людям охота продлить навечно.

А Дэнни смотрит на газету в своей руке и спрашивает:

— Так что, братан, можно мне прийти пожить в доме твоей мамы? Да или нет?

Глава 20

Записанный к маме на прием на три часа объявлялся, сжимая желтое купальное полотенце, а вокруг его пальца была пустая впадинка на том месте, где положено быть обручальному кольцу. В ту секунду, когда дверь закрывали, он пытался всучить ей деньги. Пытался снять штаны. Его фамилия была Джонс, говорил он ей. Имя — Мистер.

Ребята, пришедшие к ней впервые, всегда были одинаковы. Она отвечала им — "заплатите потом". "Не надо так спешить". "Оставьте одежду в покое". "Незачем торопиться".

Она говорила, что в регистрационной книге полно мистеров Джонсов, мистеров Смитов, Джонов До и Бобов Уайтов, поэтому лучше бы ему выдумать себе другое прозвище. Она командовала ему лечь на кушетку. Опускала шторы. Гасила свет.

Таким способом ей удавалось заработать кучу денег. Это не нарушало пунктов условного заключения, но только потому, что комиссии по таковому не хватало фантазии.

Она говорила мужчине на кушетке:

— Итак, начнем?

Даже, если парень утверждал, что придет не за сексом, мамуля все равно говорила ему принести полотенце. Плати наличными. Не проси выслать тебе счет потом или расплатиться через какую-нибудь страховую компанию, потому что такое ей было совершенно ни к чему.

Получаешь только пятьдесят минут. Парни должны были точно знать, чего хотят.

Это значит — женщину, позы, обстановку, игрушки. Не надо изливать ей никакие капризы в последнюю минуту.

Она приказывала мистеру Джонсу прилечь. Закрыть глаза.

"Позвольте всему напряжению на вашем лице раствориться. Сначала лоб: дайте ему разгладиться. Расслабьте точку между глаз. Представьте лоб гладким и расслабленным. Потом мышцы вокруг глаз — гладкими и расслабленными. Потом мышцы вокруг рта. Гладкими и расслабленными".

Даже, если парни утверждали, будто желают немного сбросить вес — они хотели секса. Если желали бросить курить. Справиться со стрессом. Перестать грызть ногти. Вылечиться от заикания. Бросить пить. Очистить кожу. Какая бы тема не поднималась, все оказывалось потому, что они не трахаются. Чего бы они ни заявляли, мол, им хотелось бы — здесь они получали секс, и проблема была решена.

Была ли мамуля сострадательной душой, или же потаскухой — трудно сказать.

Сексом практически все можно вылечить.

Она была лучшим психиатром в этой области, — или же шлюхой, которая трахается с твоим мозгом. Ей, понятно, не нравилось заниматься такими делами с клиентами, — ну да она ведь никогда и не планировала зарабатывать этим на жизнь.

Сеанс такого типа, сексуального, в первый раз получился случайно. Клиент, которому хотелось бросить курить, желал обратиться к тому дню, когда ему было одиннадцать, и он сделал первую в жизни затяжку. Чтобы вышло припомнить, какой паршивой она была на вкус. Чтобы можно было бросить, возвратившись назад и никогда не начиная. Основная идея была такой.

Во второй сеанс этот клиент захотел встретиться с отцом, который умер от рака легких — просто чтобы поговорить. Такое до сих пор очень даже нормально. Люди постоянно мечтают повстречать знаменитых и ныне мертвых людей: ради руководства, ради совета. В его второй сеанс все было так реалистично, что в третий сеанс клиент захотел встретиться с Клеопатрой.

Каждому клиенту мамуля говорила — "Пускай все напряжение стечет с лица в шею, потом из шеи в грудь. Расслабьте плечи. Позвольте им расправиться и вдавиться в кушетку. Представьте, что большой вес давит на ваше тело, погружая руки глубже и глубже в подушки дивана.

Расслабьте плечи, локти, кисти. Представьте, как напряжение сбегает струйками в каждый палец, потом расслабьтесь и вообразите, как напряжение сливается через каждый из их кончиков".

Она всего лишь помещала его в транс, в гипнотическую индукцию, и вела дальнейшие события. Он не возвращался назад во времени. Ничего реального здесь не было. Важным было то, что ему хотелось, чтобы произошло все это.

Наша мамуля просто давала историю раз-за-разом. Описание вздох-за-вздохом. Комментарии в цвете. Вообразите, что слушаете бейсбольный матч по радио. Представьте, насколько реалистичным он может казаться. Теперь вообразите его из серьезного транса тета-уровня, — из глубокого транса, где можно слышать и нюхать. Чувствовать вкус и осязать. Представьте, как Клеопатра катается по ковру — обнаженная, совершенная и олицетворяющая все, о чем вы мечтали.