— Да брось, никто не узнает! — легкомысленно отозвался Петров, раскрывая папку и растопыривая промокшие листы.
— А что там? — заинтересованно спросил Лёха. Ему на миг представилось, что в этом грузовичке какие-то страшные тайны и секреты — не зря же его загнали так далеко в лес и почти утопили в болоте.
— 'Слушали — постановили' трехлетней давности. Протоколы заседаний каких-то. Ерунда, короче говоря, архив чей — то — разочарованно проворчал токарь и выкинул папку в воду. Листы бумаги с размытой фиолетовой писаниной расплылись по поверхности воды словно листья осенью. Так же проворно орудуя штыком, повзламывал токарь еще несколько ящиков и чемоданов. Везде были все те же мокрые бумажки, набитые в тугие папки, правда в самом последнем чемодане воды не оказалось, и токарь показал пачку сухих исписанных бумажонок.
— Во! Тонкая бумага, хорошая. И для курить и для оправиться — прекрасно подойдет. Надоело уже лопухами-то, если можно по-человечески.
С этими словами он поднатужился и швырнул чемодан к ногам стоящих сослуживцев.
— Да куда нам столько — опасливо посмотрел на папки и бумажки в раскрывшем от удара свое хайло чемодане.
— Мое дело сторона. Но к культуре я вас приобщать должон — назидательно проговорил Петров и залязгал чем-то. Потом поднял голову и сообщил:
— А в канистрах-то бензин! И этих канистр тут — раз, два, три, четыре... Семь штук.
Жанаев присвистнул тихонько.
— Гм — вырвалось у Семенова. Тем временем Петров лихо повышвыривал из кузова все канистры, глухо брякавшиеся оземь после полета над болотной водой. Жанаев их подбирал и оттаскивал подальше от воды, где ставил рядком. Три совсем новенькие в блестящей зеленой краске, две тоже зеленые, но сильно обшарпанные, одна — мятая серая и одна почему-то красная. Семь штук, все залиты топливом под завязку, как сообщил постукивающий зубами и потому судорожно одевающийся Петров.
— Ну и что дальше делать будем? — неприязненно глядя на канистры, спросил дояр.
— Это как чего? — удивился токарь — ребятам отнесем и дальше на танке поедем, как белые люди.
— И намного им этого хватит? — усомнился Семенов. Возвращаться назад ему совершенно очевидно не хотелось.
— У них бак на 120 литров — заметил образованный Лёха, вспомнив, что толковал вчера Логинов — 250 километров по шоссе.
— А по такому вот лесу как поедет? — хмуро глянул на знатока дояр.
— Да проедет, раз даже полуторка проехала — легкомысленно заявил токарь, ставящий штык на место.
— Шума от танка много — возразил Семенов.
— Зато, если что — за ним и укрыться можно. И если артиллерии не будет, то всякую там пехоту танк даже такой на мелкий форшмак порубит — парировал Петров.
— Не нравится мне возвращаться — мрачно пояснил дояр.
— Мы ж дорогу уже разведали и никого не встретили. Живым духом туда и сразу же оттуда. Хорошие же ребята, свои. Ну, не упирайся, сам ведь понимаешь что я прав. Тем более потомок видишь, тоже водить научился. Жанаев, ты как, хочешь на танке покататься? Опять же, если к своим выйдем с боевой техникой, то к нам отношение другое будет, точно говорю. По медали отхватим. Хочешь с медалью в деревню вернуться, а?
Лёха видел, что Семенова все эти разговоры не переубедили. Не хотелось ему идти обратно. Хоть тресни. Но когда Петров воззвал к его совести и к чувству товарищества — ведь там, у танка — свои остались, дояр обреченно махнул рукой. Поглядел на Жанаева. Азиат равнодушно пожал плечами, но судя по выражению глаз, ехать на танке ему нравилось больше, чем тащиться пеше, да и от медали он бы не отказался. Шустрый Петров тут же схватил пару канистр — тех, что новенькие, выглядевший удрученным, мрачный Семенов взял те, что стояли ближе к нему, точно так же поступил Жанаев и все трое уставились на Лёху. Он удивленно посмотрел на них в ответ.
— Чего ждешь — хватай канистру — и за нами в темпе вальса! — нетерпеливо приказал токарь.
Канистра оказалась тяжеленной, словно не бензином, а свинцом налитой. Как спутники тащили сразу по две, Лёха не очень себе представлял. Впрочем, им приходилось тоже нелегко, скоро они уже брели не так резво, как вначале. Потом устроили привал, перекурили. Семенов по-прежнему был мрачен, особенно когда им пришлось перевешивать винтовки из походного положения — с плеча при ходьбе с канистрами ремни все время сползали — за спину, наискосок. Впрочем, судя по тому, как они спокойно шли по леску, опасения поводыря были чересчурными. Вот канистра чертова так оттянула руки, что Лёха не удивился бы, если б они на следующий день доставали бы до колен. Спутники шли по-прежнему настырно, но тоже пыхтели, и видно было, что и им нелегко. Все равно они ухитрялись тянуть эти чертовы резервуары словно были роботами. Лёха тоже втянулся, взмок и отупел, но волок положенную ему канистру.
Когда впереди шедшие поставили свою ношу на землю и повалились на землю, Лёха не сразу понял, что это долгожданный привал.
— Ноги на что-нибудь повыше задери, чтоб отдохнули — посоветовал лежащий Петров. Сам он положил свои ножищи на трухлявый ствол и слегка пошевеливал носками ботинок. Семенов сказал:
— Разлеживаться долго не будем, дух переведем и дальше. К вечеру должны придти, если все будет благополучно. Отдыхай, сейчас перекусим — и вперед.
Перекус был теми самыми крабами. Но тут, кроме Лёхи, особо никто удовольствия не выразил, поели и ладно. Словно сухарей пожевали.
— Не нравится? — удивился Лёха.
— Ну, раки и раки. Ну, послаще эти. Так раков наловить пустяк делов, у нас в речке их прорва была. Налим или окунь куда вкуснее — отозвался Семенов.
— Опять же без пива кто ж раков трескать будет. Разве что дачники какие интеллигенты. Я бы вот лучше студня бы холодненького поел. С горчичкой. И чтоб картошечка разваристая с укропчиком. А ты, Семенов? — откликнулся Петров, у которого видно язык не уставал никогда и работал сам по себе, независимо от общего состояния организма. Лёха видел, что токарь вымотался не меньше других, но форс держит.
— Сейчас-то? — отозвался Семенов — сейчас вот я бы чаю попил. С ватрушками ржаными. Маленькие такие, с ладошку чтобы. Или с калитками.
— Это как ты чай с дверями пить будешь? Калитка это же — дверь в заборе, а? — подначил приятеля токарь.
— Дурак ты — незлобливо отозвался дояр — калитки — это такие пирожки открытые сверху. Как шанежки. Вкууусные. И чтобы сахар был. Колотый. Его надолго хватает.
Семенов мечтательно причмокнул и замолк, глядя в небо, проглядывавшее через редковатую уже листву.
— А ты Жанаев? Ты бы что, как говоришь, эдихе?
Азиат отозвался тут же:
— Бууза бы поел.
— Это что такое? — повернул к нему лицо Лёха.
— Еда вкусный. Мясо. Много — коник, свина, барашок. Рубишь, лук, то-се, потом в теста и варишь. Не вода. Пар. Вкусно — показал обычно молчаливый Жанаев свои словесные запасы.
— Пельмени что ли? — заинтересовался Петров.
— Нет. Пельмени вода варят. Бууза — пар.
Подумал немного и решительно резюмировал:
— Вкусно.
Лёха сильно удивился, он думал, что этот красноармеец и говорить-то не умеет, а вон сколько выдал.
Полежали, помолчали. Ноги и руки потихоньку приходили в норму. Лёха ждал, что его спросят, что он бы поел, но нет, не спросили. А что бы он поел? К его собственному удивлению в голову сразу же пришел почему-то дурацкий Макдональдс, в который Лёха заходил всего три раза и потом у него печенка возмущалась. Даже удивительно — с чего бы это вспомнилось? Реклама наверно нахальная оттопталась в мозгах всерьез. Так же Лёха решительно открестился от быстросупов, доширака и дошиязвы. Да много бы чего поел-то в отличие от этих простых ребят. Того же маминого борща. Или тех же щей с говядинкой. Да и в общем как-то уже так в его семье привычно стало, что в июне гвоздем стола была молодая картошка, в июле — помидоры, в августе поспевал виноград и Лёхе больше всего нравился сладкий киш-миш, в сентябре мама обязательно готовила одуряющее пахнувшие фаршированные перцы, а в октябре в морозилке обязательно лежала куча мерзлой ароматной хурмы, которую замораживали, чтобы не вязала во рту. А в декабре всегда был незатейливый салат Оливье, который был категорически не модным. Но у Лёхи с детства отложилось, что это праздничное новогоднее кушанье и попытки заменить его всякими салатами из авокадо с цветной лапшой не прижились. И мороженое, опять же.
— А у вас мороженое продавали? — неожиданно спросил он у спутников.
— У нас — да — гордо ответил оживший уже Петров. Жанаев и Семенов посмотрели на него. Азиат укоризненно вздохнул, а дояр фыркнул:
— Экий ты хвастун!
— А я что, если продавалось. Ящик такой на колесиках, с тентом и мороженщик с черпачком. Одну круглую вафельку достанет. На нее черпачком шарик мороженого — а оно разное бывает — и другой вафелькой прикроет. Удобно в руке держать — вздохнул печально мужественный токарь.
— Ладно, пора двигать, а то до темноты не успеем. Там отдохнем — сказал решительно Семенов, вставая с земли.
После привала идти стало ненамного легче. Удивляясь двужильности спутников, Лёха с трудом управлялся со своей проклятой канистрой. Ему с трудом удавалось держать тот же темп ходьбы, что и им. Еще и под ноги надо смотреть, по лесу идти — не так и просто. Да еще с грузом. Семенов спереди несколько раз недовольно шикал и смотрел, обернувшись, такими страшными глазами, что даже замотавшийся Лёха успевал замечать, несмотря на струйки пота, заливавшие ему глаза, но ничего не поделаешь, шума они производили изрядно. Пару раз и Петров брякал то ли канистрой о приклад, то ли еще обо что, пыхтели все, разумеется.
Шедшие впереди остановились так резко, что Лёха ткнулся разгоряченным лицом в тощий вещмешок шедшего впереди Жанаева.
— Ну чего там? — спросил Лёха шепотом.
— Тсс! На дорогу вышли! — так же шепотом отозвался Петров, вертя головой во все стороны. Точно так же прислушивался стоявший впереди Семенов. Через жиденькие кустики видно было желтовато-коричневое полотно обычной лесной дорожки, не шибко-то и езженное.
— Сейчас шустро через дорогу — и в кусты на той стороне. Не отставать! — шепнул Семенов и мелкими шажками заспешил на ту сторону. За ним так же дернул и Петров и Жанаев. Лёха постарался не отставать. Канистры глухо булькали на бегу, слышалось тяжелое дыхание и топот ног по убитой дороге. Вроде и не широкая дорожка, а показалось, что стометровку пробежал, благо со школы так себя больше и не мучал. Радовало, что вроде как большую часть пути уже прошли. Наверное. Очень хотелось в это верить. А там — самое главное можно будет избавиться от этой тяжеленной канистры и идти снова налегке.
Проскочили жидкий кустарник на той стороне дорожки, дальше была вроде небольшая полянка, как мельком заметил, глянув вбок Лёха, и тут он снова впечатался взмокшей физиономией в жесткий рюкзак Жанаева. Хотел спросить опять — с чего это встали, и тут Петров уронил обе канистры, бухнувшиеся гулко оземь и вертко дернулся в сторону, хватаясь за висевшую за спиной винтовку. Жанаев прянул назад с такой силой, что сбил Лёху с ног, а шедший впереди с некоторым отрывом Семенов, полуприсев, поставил канистры и очень медленно стал выпрямляться. Лёха обалдело вытаращил глаза и тут же оглох. Из ранца Петрова, который корячился с зацепившейся за что-то винтовкой, полетели какие-то клочья, показавшиеся почему-то Лёхе голубыми и красными, токарь странно изогнулся назад, словно решив с разгону встать на мостик, но вместо этого просто упал, воткнувшись головой в землю, как-то судорожно вытянулся и успокоился, распластался.
Не очень понимая, что происходит, Лёха оторопело глядел из — под навалившегося на него азиата на то, как быстро менялось все на полянке. Семенов уже стоял с высоко поднятыми руками и рядом с ним возникло двое, выскочивших как чертик из табакерки, людей в странно знакомой одежде, точно такую же пятнистую камуфляжную куртку таскал таджик-дворник, убиравший в подъезде, где Лёха жил. А на полянку выскакивали еще и еще люди — с десяток. Один такой, молодой с непонятным, блестящим, словно игрушечным автоматиком в руках моментом подскочил к лежащим, ловко пнул Жанаева, негромко, но очень веско велел:
— Stehe auf!
И дернул нетерпеливо стволом.
Жанаев как зачарованный уставился в дырочку — маленькую, черную дырочку в торце блестящего невсамделишнего дырчатого кожуха автоматика и стал неуклюже подниматься — сначала на четвереньки, потом во весь рост. Так же очумело встал и Лёха. Он понимал, что нарвались на немцев, что, получается — попали всерьез, теперь они в плену, но как-то это все было отстраненно и страх, написанный на физиономии Жанаева, казался Лёхе неуместным что ли. Да впрочем, все было странным. Словно во сне. Словно и не с ним. Словно можно зажмуриться — и все это исчезнет.
И Лёха зажмурился. Но и с закрытыми глазами слушал веселый галдеж немцев на полянке, а когда почувствовал болезненный толчок в бок и глаза открыл — немцы никуда не исчезли. Тот, с блестящим автоматиком как раз и пихнул в бок Лёхи стволом. Лёха и сам не заметил, когда успел задрать обе руки, а немец определенно был недоволен тем, что кобура у Лёхи оказалась пустой. Ребятами эти немцы оказались ушлыми, пока Лёха хлопал глазами, один из них уже быстро обыскал его карманы, другие тем временем сдернули с бойцов винтовки, теперь обхлопывали их карманы ладонями, потрошили вещмешки. Без всякой брезгливости вывернули из простреленного ранца Петрова ворох бумажек, которые их явно заинтересовали. Стали шарить в прострелянном ранце, один из них брезгливо принялся вытирать окровавленную руку платком. Потом сдернул лямки с плеч убитого, отчего мертвый Петров внятно и громко словно бы вдохнул. Из вытряхнутого ранца на травку вывалился нехитрый скарб красноармейца. Немец пошурудил носком сапога в окровавленных тряпках — портянках, измазал и сапог, а из всего шмотья подобрал бритву, остро сверкнувшую под солнечным лучом. Лёха отстраненно отметил, что немцы прибрали харчи у Семенова, предварительно развернув тряпицу и понюхав сало. Оживленно обсудили половинку парашюта и тоже прибрали. Ремни поясные со всем добром с бойцов поснимали и бросили тут же. Азиату походя разбили нос, когда увидели, что он тащил в рюкзаке початый цинк с патронами. Груда уже поблекших за ночь, потерявших вчерашний задорный золотой блеск, потускневших патрончиков так и осталась валяться в траве, словно бесполезный клад. Лёхины патроны тоже из кармана перекочевали в траву. Себе патроны и винтовки немцы брать не стали. Навешано на них и так было много всякой всячины и тупо смотревший на немцев попаданец ломал себе голову — что это за разные сумки и футляры. Вроде как им положены были еще такие здоровые цилиндры из гофрированного металла, но у этих такого не было.
Тем временем замаравшийся солдат опять полез любопытствовать — на этот раз поочередно открывая канистры и нюхая горловины.
— Benzin! — определил он.
— Genau! — отозвался тот, что стоял рядом с Семеновым. Остальные весело загомонили, словно бы догадавшись о чем-то, словно какую-то загадку разгадали. Немец с нормальным автоматом, этим, как его — 'Шмайссером' тем временем умело повынимал из всех винтовок, снятых с бойцов затворы, передал их худому рослому парню в пилотке с орлом и с винтовкой, тот кивнул и спрятал их в какую-то торбу на боку. Остальные посовали взятое у пленных в свои ранцы. Опять побакланили на своем языке, но тут Лёха вовсе ничего из трескучих фраз, выдаваемых с пулеметной скоростью, не понял.
