Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

— Ты, Старый, как будто завещание при жизни оглашаешь, — хмуро посмотрел на друга Богачёв.

— Это я — так, на всякий случай... И не начинай, пожалуйста, ныть, как Док, которому повоевать не дали. Тебе в последнем случае придётся тяжелее всех, поверь!

— Ну да, твою семью кормить — такую-то ораву!.. Шучу я, Старый, не гляди злыднем, как наш добрый доктор — на пустой стакан. Прорвёмся!

— Дай-то Бог...

Сегодня гетман в первый раз всерьёз подумал, что сам он если и прорвётся, то лишь в один конец. Один конец — тот, что у каждого априори один... Ведь человеческая жизнь суть скоротечная тяжёлая болезнь со 100%-ным летальным исходом, передаваемая половым путём, и не более того...

Собственно, всё пока было путём. Верховой путь на этот день гетман наметил не такой уж длинный, всего каких-нибудь полсотни верст, даже, наверное, на пару сантиметров меньше, если смотреть по карте-двухкилометровке. Странники, с тем чтобы не заморить до времени коней, держали шаг неторопливый и размеренный. По левую руку могучим вальяжным питоном извивался легендарный батюшка Дон, а впереди, на западе, уже маячила грязно-зелёная, вся в мелких чёрных оспинах, стена — руины прежних Врат Кавказа. Ростова-папы больше нет!

Родного папы, Александра Александровича старшего, скорее всего тоже нет. Уже давно. Двенадцать лет... В тот самый день, Утром Вселенской Казни, едва проснувшийся Ростов, как саваном, был накрыт облаком ядовитой химии, а довершил гекатомбу чудовищной силы огненный смерч... С десяток лет назад посланцы гетмана облазали низовья Дона вдоль и поперек, пытались отыскать его семью среди спасённых, но... Да и осталось тех спасённых — по пальцам перечесть! Одной руки. А то и меньше...

Город манил полковника, пугая, и пугал, маня, одновременно. Алёнка, полуобернувшись, печально и сочувственно глядела на него. Смолкла Алина, оборвав пикантный анекдот. Друзья притихли. Аквилон всхрапнул. Невидимый, прокаркал ворон. Хрипло покашляв в плавнях камышами, перевалился с боку на бок Дон-питон. Ну, что же, вот и свиделись, Ростов!

Я часто вижу тебя с этапа,

Ростов, мой город, Ростов, мой папа!..

Прости, родной, что не здороваюсь! Желать здоровья мертвецу — это ведь глупо, если не кощунственно. Прости. Прощай! Покойся с миром...

— Уа-у! — вдруг раздался вой где-то в глубинах гетманского Я. — Что, человечинка, душа болит?

— Ещё бы не болела... Привет, животинка!

— Сам привет! Если душа болит, подлечи её, тоже мне — проблема! Хочешь, ангельский рецепт продам?

— Давай, если цены безбожной не заломишь.

— Малоимущий, гы-гы! Записывай: сто грамм водки, пива столько же, портвейн по вкусу, выпить залпом. Принимать на голодный желудок от трех раз в день до бесконечности. Записал?

— А то! Особо помогает при хроническом алкоголизме, да, барбос?

— Да, полкан. А также при рассеянном внимании.

— Не понял!

— Подрастёшь — поймёшь... Бывай здоров, не кашляй, пей микстурку!

— Погоди, сучий дух...

— Глаза разуй, полкан-болван!..

И стало так. Разув обутые, как показалось ангелу-хранителю, то бишь прикрытые, глаза, полковник оглядел степной простор и тут же обнаружил быстро накатывавшее со стороны реки облако пыли. Одновременно в крохотном наушнике забормотал Рязанец:

— Господин полковник, разрешите обратиться, рядовой Кожелу... Командир! — прорвало наконец разведчика. — От речки заходют!

Он придержал коня и горько усмехнулся:

— Шухер!

— Ещё хуже, Саныч, — добавил 'смеха' Константин из авангарда. — Справа тоже группа по верхам летит.

— Надо же, счастье вдруг... — буркнул гетман, прыгая с седла, и, не стесняясь дам, замысловато выругался в адрес земляков, кем бы они ни оказались.

Самое время было впасть в отчаяние. Положение слепого, глухого и безграмотного, по мнению Богачёва, их отряда сделалось просто критическим. А то и ещё хуже, как справедливо заметил Константин. Вокруг голая степь, ни высотки, ни леска, ни захудалого строения, ни даже канавы, лишь редкие кусты да одинокая корявая шелковица, один Бог весть откуда взявшаяся на плешивом месте, а их вполне конкретно взяли в клещи. Где занимать оборону?! 'Под развесистыми сучьями столетней клюквы', — глядя на деревцо, гетман припомнил фразу знаменитого американского прозаика. Облако пыли со стороны придонских плавней с каждой минутой ширилось и зримо разбухало, конные разворачивались в 'лаву', да с севера на пересечку новороссам подходила полусотня.

Бежать поздно. Закрепиться негде. Приехали! Здравствуй, жопа, Новый Год! Или что там ближе по знаменательным датам? Праздник Букваря... Кого это с утра нам Дух послал? Хоть бы братьев по классу!

Классу млекопитающих.

Отряду приматов.

Полевого командира Чарльза Дарвина...

Чарльза аль-Дарвина...

Чарльза Роберта ибн-Эразма абу-Джорджа Дарвина аль-Шрусбери...

Тьфу, дурень!

Нет, не Дарвин, разумеется.

Хотя и он тоже, как говорят, не был таким уж ангелом во плоти...

Тьфу, мать вашу, и что же делать?!..

В любом случае срочно нужно было как-то укрепить позицию. Гетман отдал основной группе команду спешиться и сбиться в круг, укрывшись за крупами лошадей, а сам поднял автомат на уровень головы, ухватив за цевьё, и торопливым шагом двинулся навстречу фронту наступления.

— Старый, — разнёсся в радиоэфире голос Богачёва, — может, это, 'Пламя' расчехлим?

— Не надо, всё в порядке, — обернувшись, улыбнулся он, а после, когда вытащил из уха беспроводную гарнитуру телефона, прошептал. — Тут впору большие сапёрные лопаты расчехлять, рыть траншею полного профиля. Под братскую могилу...

Отряд со стороны реки неумолимо приближался. Гетман, поумерив шаг, на взгляд приблизительно определил его численность в четыре десятка молодых, максимум двадцатилетних пацанов, из которых только командир выделялся его примерно возрастом. Если это бандиты, совсем плохо дело — с борзой молодежью договариваться много тяжелее. А договариваться нужно, иначе — всё, кранты! Впрочем, ни на рабовладельцев, ни на разбойников всадники не похожи: все в темно-сером камуфляже 'от ментюр', стволы болтаются за спинами однообразно, никто не палит в небо, не отстаёт, но и вперёд не лезет — хорошо идут! Явно казачья полусотня, причём служилая, обученная, слаженная. Ну и славно! То бишь любо...

Вглядываясь в едва пока что различимые лица потомков верных стражей Отечества, гетман в который раз уже подумал, какой дичайшей авантюрой стало на проверку его вынужденное путешествие. И сколько ещё вот таких сюрпризов ждёт их впереди... А что поделаешь?! Сказать Алёнушке 'Прости, любимая, так получилось...', вернуться, плюнуть, растереть и дальше жить?.. Как тогда дальше жить?! Впрочем, и возвратиться уже — не два пальца обо... Всё, довольно, хватит! Вовремя сопли распустил, комбат!

Он снова обернулся на свой спешенный отряд. Богачёв уже подвёл на рысях тыловое охранение к основной группе, и сейчас они с Доком пытались выстроить некое подобие оборонительного бастиона из сведённых в двойное каре лошадей, с несколькими огневыми точками из рюкзаков и вьюков. Ну, что же, пусть и чахло, но разумно...

— Ля гард мёр э не сэ ран па! — гетман с прононсом повторил слова французского генерала Камбронна, произнесённые при Ватерлоо, которые запомнил на всю жизнь в оригинале, когда крепил на Балканах боевое братство с офицерами элитного французского полка 'марин'. — Гвардия погибает, но не сдаётся! Как там в их 'Марсельезе', блин?.. Озарм, ситуайен! К оружию, граждане! Ну, это — для французских граждан, а мы, наоборот, разоружимся. Типа. Как бы...

Он остановился и, дабы не вводить служилый люд во искушение, положил автомат на сухую траву. При этом устыдился демонстрировать традиционно капитулянтский жест, лишь чуть развёл руки по сторонам и растопырил пальцы, дескать, разоружён и абсолютно не опасен, как, скажем, нафталин для моли. Правда, за спиной у гетмана притаилась в поясной кобуре смертоносная 'Гюрза', и все восемнадцать — с девятнадцатым в стволе — ядовитых её зубов-спецпатронов нашли бы в скоротечном огневом контакте своего кролика. Не говоря уже о револьвере 'Чешска збройовка' в потайном кармашке. Не считая четырёх осколочных гранат. Не считая ножа и кубачинского кинжала. Не считая оружия пролетариата — булыжников — под ногами. Не считая этих самых ног и кулаков. Не считая светлой головы. С довольно толстой, крепкой и тяжёлой при ударе лобной костью... Случись вдруг боестолкновение, ох, многих же из этих юных витязей не встретят матери, любимые и жёны! Увы, и путь малочисленной новоросской кавалькады тоже оборвётся здесь, среди лугов, на берегу вальяжного и тихого батюшки Дона...

Не нужно крови, братцы-земляки! Нальёте чарку — дай вам Бог за то сто лет здоровья и беспечной жизни, а жалко станет, так хотя бы просто пропустите, мы заплатим, если очень надо... Вот кстати, выстрел из карабина мало поможет обсудить размер тарифа за проезд, для этого существует вторая сигнальная система высшей нервной деятельности человеческого организма — речь... Я вам такую речь задвину, думал гетман, прослезитесь. Только выслушайте!..

Краем глаза он заметил, что правее, метрах в трёхстах, его миролюбивый жест в точности повторил генеральный дозорный. Держись, брат Костик, если с переговорами не выгорит, то нам с тобой — по первой, самой щедрой порции!

А лава приближалась...

Старший привстал на стременах, по наступающему фронту разнеслась зычная его команда, и молодые всадники, в последний раз подняв вихрь степной пыли, осадили лошадей.

Фу-у! Слава тебе, Абсолют! И маме твоей тоже...

Спешились трое: сам командир, юнец бунчужный с конским волосом на длинной пике и... кто-то там ещё. Какая разница, кто именно?! Гетман ликовал. Сердце с каждым ударом сбавляло обороты до обычного ритма, с чувственной души скатились тяжкие валуны страха, безнадёжности и злобы. Довольно искренне изобразив улыбку, он внимательно вгляделся в земляка, направлявшегося к нему быстрым шагом. Самый обычный казачина, помоложе лет на пять, невысокий, крепко сбитый, усатый, чернявый, с точёным, истинно мужским, немного озабоченным лицом. Ну да, на службе ведь! Вот только жарко ему, надо полагать, сердешному, в фуражке-то...

Земляк — майор, он же есаул, если судить по одной большой звезде старшего офицера на погонах — уверенно приблизился, с достоинством кивнул и вскинул правую ладонь под истёртый зелёный козырёк стародавней, советской ещё, полевого образца фуражки, щедро обрызгав гетмана каплями пота.

— Здрав желам, вашь-ско-родь! Если не ошибаюсь, Твердохлебов, гетман северных земель?

И 'гетман северных земель' офонарел! Вот уже несколько минут, с первого окрика Рязанца, он ожидал чего угодно — смертоубийства, оскорблений, издевательств, унижения, в лучшем случае плена, перекрёстного допроса, подозрительности, недоверия, — но чтобы так вот, походя!.. Приехал Рубик-джан, простой шофёр из Дилижана, в златоглавую, пришёл в гостиницу, а ему говорят: 'Вы товарищ Хачикян? Очень рады вас видеть, товарищ Хачикян!'... Вы — гетман? Иногда. Вообще-то я эндокринолог... А может, это Старец пособил, послал сучьего духа с весточкой, мол, так и так, встречайте...

— Почти не ошибаетесь, господин есаул, — усмехнулся он.

— Что значит 'почти'? — с оттенком подозрения взглянул на него служилый.

— Значит, самую малость. Твердохлеб моя фамилия, без '...ов', а в остальном всё верно. Сан Санычем меня ещё зовут. Гетман Новоросской казачьей республики с берегов Равы-реки. Здорово, станичник! — и он с размаху хлопнул по мозолистой руке расслабившегося собрата.

— Ну и зае&ись... простите, очень хорошо! — выдохнул тот. — А я, значит, буду есаул Дыховичный. Кузя... Ну, это, Кузьма Петрович, командир атаманской сотни. Батька вас встречать отправил. Как добрались?

— Да, слава Богу... Слушай, Кузя, хм, Петрович, я что-то не пойму... ну, на предмет 'встречать'. Весточку, кажись, не давал...

— Так ваша весточка сама до нас прилетела, вернее, приплыла, — хитро улыбнулся казачина и бросил через плечо. — Кажи себя, вестовой!

Вот когда гетман пожалел, что сразу не обратил должного внимания на вторую персону из состава есаульской свиты. Сберёг бы пару миллионов нервных клеток. Потому что из-за спины Дыховичного, смущенно улыбаясь и пожимая плечами, выступил... Ростислав Редькин, младший сын славного рыбнадзора Славия.

— Здрассьте, дядя Саша!

— Здравствуй, добрый молодец!

Гетман в порыве чувств аж обнял его. А после — и юнца-бунчужного.

— Ростик вчера до нас на моторке пригрёб, — пояснил есаул. — Старый отправил, как эти уроды грецкие кинулись берега прочёсывать, вас, понимаешь, искать. Ну, батька сразу мою сотню отрядил, чтоб вас, значит, встренуть и подмогнуть, если чё. Да только обыскались мы, с вечера рыщем по округе. А козлы эти, ты гля, вообще оборзели! Давно пи$дюлей дать собираемся, да всё недосуг. Теперь-то не спустим, батька уже вестовых по станицам разослал, ребят подтягивает. С вечера, на́ гад, мониторы к их крепости потянулись, крупным калибром обкладут, мало не покажется.

— Мониторы — это..?

— Это мониторы и есть. Старые катера береговой охраны, мы на них орудийные башни с самоходных гаубиц воткнули.

— Лихо! А с 'греками' мы вчера пересеклись в дороге.

— И как? — насторожился есаул.

— Как положено. Десяток бежавших видел сам, что с остальными — не знаю, мы не 'зачищали'.

— А было?

— Да с полсотни, может...

— Да ты чё!?.. Ой, простите, ваше высокородие: вы чё... Это же без малька половина ихнего войска! Сами многих потеряли?

— Ровным счётом одного, — нахмурился гетман.

— Ай да гости у нас! Вот оно, как Буденный завещал, — малой кровью на чужой территории!

— Малой-то малой, Кузя, да своей, не дядиной...

— Прости, батька, глупость я сказал, — есаул приложил руку к сердцу. — Мир праху его! Ну, что, едем, а то атаман со вчера ещё дожидает, волнуется...

Что ж, так оно и было. Волновался. Который уже час под знойным августовским солнцем волновался. Правда, не столько атаман, сколько строй азовских казаков. Давно уже не столько плотный, сколько потный строй...

Переминаясь с ноги на ногу на каменной, чуть ли ни мавзолеевской — к счастью, под пластиковым козырьком! — трибуне, гетман давно уже не слушал, как господину Головину чертовски приятно... Как он сердечно рад приветствовать в лице... Как он от всей души надеется... На фоне всеобщего развала и разрухи... Во имя, в интересах и на благо... Гетман не слушал. Гетман размышлял. О крепости. Совсем немного — об Азовской крепости, заросшие травой валы которой вполне благополучно просуществовали до сегодняшнего дня. Легендарной крепости, той, что в 1637 году казаки отбили у турок и в течение пяти лет удерживали, отражая басурманские атаки, и чей подвиг впоследствии был назван 'азовским сидением'. Чуть больше гетман размышлял о крепости спиртных напитков, неотвратимым роком ожидавших его в атаманской резиденции как непременный атрибут нового азовского 'сидения' — за столом по поводу исторического визита северных братьев. Ещё он размышлял о крепости земляцких нервов, так, ему казалось, и звеневших под тяжёлыми фуражками и насквозь мокрым камуфляжем. А главное — о крепости своего мочевого пузыря... Крепись, браток! Вон, казаки-донцы держались пять лет, Троя — целых десять... Великий Вождь, Отец народов Новороссии люто завидовал сейчас облезлым псам с вонючей свалки пищевых отходов и распоследнему коту в мешке. Ведь хорошо быть кисою, хорошо собакою — где хочу, пописаю, где хочу, пока... Пока — никак! Не в карман же доброму, радушному, пускай излишне многословному хозяину, не на трибуну, не на плац азовской цитадели!..