Под командный лай с мостика и утробный вой шпиля, со шкива которого летят снопы искр, мы поочередно травим и выбираем вибрирующие от напряжения швартовы, переваливая крейсер на очередной румб. Время от времени, для завершения оборота, в болтающийся у борта катер прыгают ракетчики — Осмачко и Тигарев с кувалдой, после чего он несется к нужной бочке. Там ребята высаживаются на нее, отдают швартов и, осев кормой, суденышко тащит швартов к следующей. Закрепив огон за рым, они делают отмашку, катер отваливает в сторону и под натужный вой шпиля, крейсер завершает полное вращение.
Потом, все повторяется в той же последовательности. Вертится горизонт, корабль и мы вместе с ними.
В какой-то момент, когда сидя на бочке, лихие ракетчики, орудуя кувалдой, в очередной раз пытаются отдать швартов, на шпиле пропадает электропитание, и мы не успеваем его потравить. Стальная струна опасно натягивается, затем следует короткий звон и над нашими головами что-то мелькает.
— Все целы!? — металлически гавкает с мостика мегафон.
Мы молчим и испуганно таращимся в сторону бочки.
А ее нету. В том месте только пляшущий на волнах катер.
— Кранты парням, утопли..., — бормочет кто-то побелевшими губами.
Но вот рядом с катером вспучивается громадный пузырь, затем он лопается и в фонтане брызг возникает исчезнувшая бочка. А на ней, намертво вцепившись в рым, скрючились наши ракетчики.
-А-а— а— а!! — радостно орем мы и машем парням шапками.
Через несколько минут катер подваливает к борту, мокрых Осмачко с Тигаревым втаскивают на надстройку и бережно спускают вниз.
— Да, а могло быть и хуже, — лаконично бросает наш старшина мичман Ксенженко и показывает рукой на обвод рубки. Там, чуть ниже иллюминаторов, солидная вмятина на металле — след удара лопнувшего швартова.
Спустя полчаса снова натужно воет шпиль, по рейду снует катер, вертится горизонт, крейсер и мы вместе с ними...
"Везунец".
Вторую неделю мы болтаемся в горле Белого моря, проводя очередной этап испытаний. Наверху штормит, а внизу тишина. Народу на лодке что муравьев. Тут и гражданские специалисты с завода, и представители различных НИИ и военпреды.
Кают для всех не хватает, и человек двадцать ютятся в торпедном отсеке, на так называемых "самолетах". Это фанерные топчаны, раскрепленные по бортам на направляющих балках.
Сейчас ночь, но спят далеко не все. Устроившись на пробковых матрацах, одни играют в традиционные на флоте нарды, другие занимаются травлей, а несколько человек вяжут какие-то снасти.
Я сижу в кресле у стрельбового пульта и борюсь с дремотой. До конца вахты еще целых два часа. Внезапно загорается глазок "каштана" и меня вызывают в центральный.
Помимо вахты, там командир со старпомом и корабельный врач.
— Сейчас будем всплывать, — хмуро глядя на меня, говорит старпом. — Поднимешься наверх и пришвартуешь в районе ракетной палубы буксир. Передадим на него больного.
— Есть, — бормочу я и прикладываю руку к пилотке.
Несколько часов назад с одним из спецов на лодке случился эпилептический припадок, он здорово расшиб себе голову и был отправлен в изолятор.
Через десять минут крейсер всплывает и, облаченный в швартовую экипировку, я неуклюже карабкаюсь наверх. На мостике меня встречают помощник с боцманом и инструктируют.
— Так ты все понял!? — стараясь перекричать рев ветра и гул моря, — орет мне в ухо помощник.
— Ага! — ору я в ответ, — понял!
— Главное пристегнись, и не ссы! — хлопает меня по плечу боцман. А я подстрахую!
Затем мы спускаемся в рубку, боцман отдраивает тяжелую дверь, и мы выходим на узкий обвод. Уцепившись руками за поручень, преодолеваем его, с трудом отдраиваем вторую и оказываемся под легким корпусом ракетной палубы. Здесь тоже все гудит, во мраке, между шахтами, плещется вода и пена. Подсвечивая себе фонарем, отваливаем массивный выходной люк, ставим его на стопор и я выбираюсь наружу.
Метрах в двадцати к корме, у левого борта, в ярком свете прожекторов уже болтается буксир, от которого наносит запахом перегоревшего соляра.
Скользя сапогами по палубе, я делаю несколько шагов вперед, наклоняюсь и страховочной цепью пытаюсь пристегнуться к направляющей. Не получается — обледенела. А спустя мгновение палуба уходит из-под ног и я, балансируя руками, неудержимо скольжу в сторону кормы, к чернеющему из воды стабилизатору. Там мутно всплескивает фонарь и вскипает бурун от работающего винта. В последнее мгновение, метрах в десяти от него, падаю и, извернувшись, цепляюсь рукой за решетку шпигата. Затем, чуть отдышавшись, ползу назад.
А через минуту с ракетной палубы в мою сторону летит бросательный конец. Это боцман. Встав на колени, я цепляюсь за легость и мичман тянет меня к себе.
Затем, под лай мегафона с мостика буксира, мы швартуем его к борту и принимаем сходню.
Пристегнутого к носилкам спеца подтягиваем к ней вшестером и, улучив момент, когда палубы кораблей на мгновение застывают на одном уровне, передаем на буксир.
Как только переваливаясь на волнах он отваливает в сторону, мы, поддерживая друг друга, скользим к люку, поочередно сваливаемся вниз и пробираемся в рубку.
У выдвижных, тяжело дыша и отплевываясь, перекуриваем.
— А ты везунец — подмигивает мне боцман, затягиваясь подмокшей сигаретой.
Я молча киваю в ответ, глотая сладкий дым и прислушиваясь к гулу моря...
"Крысиный король"
После учебы в атомном учебном центре в Палдиски, наш экипаж прибыл в Северодвинск для приемки и испытания нового ракетного крейсера третьего поколения.
Разместили нас на стоящей в порту плавбазе "Иртыш", где проживали еще несколько экипажей находящихся в ремонте лодок. Поселившись в двух кубриках, расположенных под офицерской палубой, мы быстро познакомились с другими ребятами и командой плавбазы. Состояла она из полусотни моряков срочной службы, возглавляемых пожилым капитаном 1 ранга и несколькими мичманами.
В силу преклонности лет "Иртыш" в море не ходил, но содержался в образцовом порядке. Его высокий корпус и надстройки были выкрашены в шаровый цвет, деревянная палуба регулярно драилась и сияла первозданной чистотой, а все машины и механизмы находились в полном порядке.
Был у старой плавбазы единственный недостаток — крысы. Днем они прятались в укромных местах, а с наступлением ночи выходили на охоту, делая набеги на провизионки, камбуз и прочие места, где можно было чем-нибудь поживиться.
Причем, не ограничиваясь продуктами, всеядные разбойники грызли и оплетки электрокабелей, что порой вызывало короткие замыкания в судовой сети.
По этому случаю моряками плавбазы с ними велась непримиримая борьба, одним из главных стимулов которой была возможность получить краткосрочный отпуск с выездом на родину, за двадцать отловленных бестий. А для этого следовало представить командованию указанное их число натурой.
По утрам, перед подъемом флага, дымя сигаретами у обреза на корме, мы не раз наблюдали, как пришпиленные остро заточенными пиками к палубе, крысы отдавали богу душу. А после отбоя, свободные от вахты моряки плавбазы, выходили на ночную охоту.
В один из субботних вечеров, будучи не пущены в увольнение за какую-то провинность, мы втроем: Витька Допиро, Саня Александров и я, загнав местным аборигенам умыкнутый с завода кусок плексигласа для поделок, уединились с двумя из них в румпельной выгородке и пили брагу. Ее на плавбазе "по тихому" делали из яблочного сока, сахара и дрожжей, сбраживая в предварительно выпаренных огнетушителях.
Во время дружеской травли, которая неизбежна в таких случаях, Саня, опорожнив очередную кружку с веселящим напитком, заявил что знает, как можно вывести на судне крыс.
— Иди ты, — недоверчиво хмыкнул один из плавбазовских, со старшинскими лычками. Они тут были всегда, нам мичмана рассказывали.
— А я говорю можно, — ухмыльнулся Саня. Вот послушайте.
Для начала нужно найти железную бочку, а затем отловить пяток крыс. Желательно покрупнее. После этого поместить их туда и не давать жрать.
— Совсем, что ли? — выпучил глаза второй плавбазовец.
— Ну да, — кивнул головой Саня. Ничего, кроме воды.
— Ну ты даешь, так они же подохнут! — не согласился Допиро.
— А вот и нет, — наклонился к нему Саня. Дней пять попостятся, а потом начнут жрать друг друга. Выживет сильнейший, "крысиный король" называется Его надо выпустить и он займется остальными.
— Не, такого не может быть, — не согласились парни с плавбазы. Заливаешь.
— Ну, смотрите, мое дело предложить, — пожал Саня плечами, и мы хлопнули из огнетушителя еще по кружке.
— А кто тебе рассказал эту туфту? — закуривая "Приму", поинтересовался я у Сани.
— Сам ты туфта, — обиделся тот. Это я слышал, когда был на практике на "Крузенштерне", после мореходки. Боцман рассказывал. А он протрубил на флоте лет двадцать.
— Боцман говоришь? — заинтересованно взглянул на Саню плавбазовский старшина. С "Крузенштерна"? Тогда другое дело. А, Серега? — пихнул он в бок, начавшего клевать носом приятеля
— Ага, другое, — очнулся тот. — Наливай...
Утром воскресенья, кряхтя и переругиваясь, наши знакомцы подняли с пристани на "Иртыш" бочку из-под дизтоплива и поволокли ее в низы.
— Думаешь получится? — поинтересовался я у Сани.
— Да хрен его знает, — флегматично ответил приятель, сплевывая за борт. — Я лично не пробовал.
А в понедельник мы вышли на очередную отработку в море, откуда вернулись спустя месяц. Помывшись в плавбазовской бане, поужинали и завалились спать. На следующий день был назначен строевой смотр и мы обретались на базе.
— Интересно, как там у наших крысоловов, получилось чего? — надраивая асидолом потускневшую бляху, — вякнул Допиро.
— Вечером узнаем, — сказал Саня, отпаривая шипящим утюгом клеша.
После ужина, когда в кубрике застрекотала экипажная "Украина", мы втроем поднялись наверх и отыскали своих знакомцев.
— Какие успехи на крысином фронте? — спросил Витька у старшины.
— Ништяк, кореша! — радостно заявил тот. Все получилось. "Тирпиц" давит крыс лучше кошки. А мне во, — очередную соплю навесили, ткнул он пальцем в третью лычку на погоне.
"ОХП-10"
Май в тот год был небывало солнечным, теплым и будоражил молодые матросские организмы. Вернувшись после очередных морей на плавбазу и сходив в увольнение, мы с нетерпением ждали очередной субботы, дабы вновь окунуться в береговой мир соблазнов. А их в Северодвинске было предостаточно.
Можно было сходить в кинотеатр и посмотреть там новый фильм, или отправиться на танцы, в парк культуры — людей посмотреть и себя показать. Можно было, наконец, закадрив девчонок с завода, напроситься к ним в общагу и устроить там веселое застолье.
Ну, а пока суть да дело, по вечерам, вернувшись с лодки и подождав, когда отцы-командиры отправятся в местные кабаки, мы тоже позволяли себе немного "расслабиться".
Как-то раз, еще зимой, по просьбе моряков плавбазы, мы умыкнули с завода и принесли им несколько кусков плексигласа и тубу эбонита для поделок.
А те, в свою очередь, пригласив нас в одну из бесчисленных "шхер" судна, угостили нас крепчайшей брагой со странным названием "ОХП-10". Брага нам понравилась, а вот ее название, вызвало удивление.
— Почему "ОХП-10" ? — поинтересовался Витька Допиро, когда выпив по кружке, мы закусили пайковой воблой. Это ж огнетушитель.
— Ну да, — качнул чубатой головой один из плавбазовских. Мы в них делаем брагу.
Мы не поверили, и местные аборигены рассказали следующее.
Пару месяцев назад, разжившись у знакомых подводников несколькими банками фруктового сока, сахаром и дрожжами, местные умельцы разоружили один из огнетушителей в котельной, обработали его паром и загрузили соответствующими ингредиентами. Затем, навинтив крышку, опломбировали и водрузили на штатное место. А через неделю в этой самой котельной, вызрел отменный напиток, который и назвали в честь породившего его огнетушителя.
Выслушав чубатого, мы умилились, и налили из стоящего на рундуке чайника, еще по кружке.
— Только с сырьем трудновато, — высосав свою, и закурив сигарету, — посетовал тот. Нам соку не дают, а без него никуда.
— Соку говоришь? — переглянулись мы с Витькой. Сок будет. Ну а продукт пополам.
— Идет, — качнул головой чубатый. Только никому ни-ни, — приложил он палец к губам. На всех не хватит.
— Какой разговор, — ухмыльнулся Витька, давай, наливай.
На следующий день, после ужина, поднявшись наверх, я вызвал с камбуза нашего кока — Сашку Абрамова и ввел в курс дела.
— Я в доле? — спросил Сашка.
— Само собой.
После отбоя, полученные у кока три трехлитровые банки яблочного сока, пачка дрожжей и несколько кило сахара, были доставлены местным умельцам.
— Как вызреет, скажем, — шмыгнул носом чубатый, принимая груз.
В течение следующего месяца, исправно поставляя Луке — так звали чубатого, все необходимое сырье, мы исправно получали свою долю, скрашивая вечера после отбоя. А потом лафа кончилась.
В один из понедельников, по которым проходили политзанятия, нас, как обычно, поэкипажно выстроили на палубе, для подъема военно-морского флага.
Мероприятие это ответственное и на флоте весьма почитаемое.
Вскоре из рубки донесся монотонный отсчет метронома, а потом усиленный динамиками голос вахтенного офицера: "На фла-а-г и гюйс, смир-р-на-а!
В наступившей вслед за этим тишине, неожиданно раздался громкий хлопок и с верхнего мостика в голубое небо, взмыла струя рыжей жидкости. Через секунду, провожаемая сотнями взглядов, она рухнула на непорочно чистую палубу, и в воздухе сладко запахло бардой.
Оставшийся безвестным умелец, пошел дальше и приспособил "бражный" огнетушитель наверху, поближе к солнцу...
"Хлеб"
Зима установилась морозная. Втягивая головы в колючие воротники шинелей и скрипя сапогами по снегу, мы топаем из рабочей зоны, где на темной воде неподвижно застыли тела ракетоносцев, в свою казарму на берегу.
Мы — это несколько старшин и матросов, час назад сменившихся с гарнизонного караула и сдавшие автоматы помощнику на своей лодке.
Мороз крепчает, на ночном небе вспыхивают сполохи северного сияния, и такое ощущение, что мы одни в этом мире.
Спустившись с сопки по обледенелому трапу, мы оставляем позади заваленный снегом склад ГСМ с неподвижно застывшим на вышке часовым в тулупе, минуем несколько складских помещений с замерзшими окнами и останавливаемся перед одноэтажным кирпичным зданием. Из расположенной позади него высокой трубы, в небо поднимается белесый столб дыма, а на фасаде, под тускло светящим фонарем — наглухо закрытое окошко.
Мы останавливаемся, я стягиваю с руки шерстяную перчатку и стучу в него.
Через пару секунд окошко распахивается, чья-то рука, с якорьком на запястье, брякает на оцинкованный подоконник только что испеченный кирпич белого хлеба, и оно захлопывается.
Отломив горбушку, я передаю остальное сослуживцам и с наслаждением жую. Хлеб ноздреватый, с кислинкой и непередаваемо пахнет. Расправившись с ним, мы молча выкуриваем по сигарете и идем дальше.
