"Убить героя!" - 2012 г

Мы ехали по пустынному тракту. Вокруг невозделанные степи, высокая трава ходит волнами под легким ветерком. Слышно тяжелое жужжание насекомых, летающих неторопливо в полуденной жаре.

Я, вновь облаченный в доспех, возглавлял отряд. По бокам неотступно следовали Ульв, поглядывающий на меня с уважением, и черт, ни на секунду не закрывающий рта. Черт беспрестанно болтал, взяв на себя роль гида, а иногда даже начинал петь, когда я в открытую уходил от разговора. В такие минуты я чувствовал симпатию к молчаливому варвару, что на черта посматривал с неприязнью и брезгливостью. Позади грохочет оружием галдящая ватага гоблинов, что от избытка энергии беспрестанно затевают драки между собой.

Странно, но вообще-то я довольно быстро привык к этому миру, хотя раньше бранился на фантастов. По-моему, человек, попавший в средневековье, обречен на глупую смерть, но никак не на трон величайшего из царей. Хотя, конечно, мое спокойствие можно списать на эмоциональный шок. Вот успокоюсь, свыкнусь с абсурдом ситуации, и ка-ак съеду с катушек! Самому черту мало не покажется!

Перед глазами на миг появился грубый ящик, в народе ласково называемый гробом, и мое тело внутри. Кожа уже начала чернеть, черты лица заострились, щеки и глаза впали. И страшный голос шепчущий:

— Ты мертв...

Я вздрогнул от неожиданности, когда Ульв глухо уронил:

— Ярл Арнольв, село Закрайнее.

В пыльной дымке горизонта показались тоненькие дымки, игрушечные домики. Сразу за домами зеленели возделанные поля, больше похожие на огромные огороды. Там гнутся фигурки, медленно переходят с места на место, будто на пастбище.

— Закрыть забрала, — громко приказал я. — Строй не ломать, идти тихо.

Сердце тревожно колотится, я даже в детстве не ходил драться двор на двор. А здесь прямо мафиозные разборки. И чего только не сделаешь, лишь бы только забыть этот чертов мир с его проблемами и вернуться обратно!

Я вздрогнул, сбоку обрадовано громыхнуло:

— О! Баба!

Впереди шла с плетеной корзиной женщина, что-то тихо напевала. Обернулась на крик Ульва, застыла. Я успел заметить отхлынувшую от лица краску, страх в глазах. Конь под варваром всхрапнул, рванулся вперед.

— Отставить! — гаркнул я. — Никакого насилия!

Ульв замер как вкопанный, даже конь испуганно пригнул голову. Да я и сам не ожидал, что способен так по-командирски орать!

Черт с саркастичной задумчивостью сказал, вроде бы как про себя:

— Ну, для реалистичности можно было бы и снасильничать, тут ведь к этому привыкшие. Бабы сами подолы поднимают, знают, что иначе сами возьмут, только сперва покалечат... И вам, Андрей Викторович, как предводителю всякий уступит понравившуюся...

— Молчать! — шикнул я, заливаясь краской.

Женщина, подхватив подол, заверещала и бросилась к деревне. Гоблины нетерпеливо, как гончие на охоте, переминались с ноги на ногу, смотрели ей вслед. Даже повизгивали от нетерпения. Ульв с недоумением покосился на меня, но промолчал.

Я под общими взглядами почувствовал себя настолько неуютно, насколько может ощущать себя заядлая модница в трехнедельном турпоходе.

"Варвары, — билась в мозгу злая мысль. — Варвары! Только бы снасильничать, разгромить, да поджечь... куда я попал?!"

К деревне подъезжали в молчании. Я хаотично обдумывал ситуацию, очень уж не хотелось быть ответственным за задание маркиза. Но никаких толковых мыслей не пришло, кроме одной — на все пофиг, делай! Никто не узнает, а тебе домой нужно! Все-таки, был же у меня раньше девиз: "К богу или черту — какая разница? Лишь купили подороже..."

Деревня разрослась, ощетинилась мелкими зубами частоколов, что любой всадник перемахнет. На узких улочках бродят деловитые гуси, курицы, хрюкают в загонах свиньи. Низкие домики с соломенной крышей ютятся друг от друга на отдалении, что понятно. Начнись пожар, пламя быстро перекидывается на соседа. Да и огороды почти у каждого, а для них нужно место. От домиков отчетливо тянет свежеиспеченным хлебом, молоком и сеном. Завершает пасторальную картину небольшая часовенка. Около двустворчатой двери с крестами беседуют мужики, часто крестятся и кланяются священнику.

Все мирно и благочестиво... И тут я!!

Женщина с корзиной неслась прямо на частокол. Я до конца был уверен, что она с разгона перемахнет полутораметровую преграду, но та вдруг резко свернула. Юркнула в какую-то щель, и, голося не своим голосом, понеслась по селу.

Я придержал коня. В душе все еще сражались две силы: все, чему меня с детства учили по поводу добродетели; и то, что выполнение задания необходимо для возврата домой...

— Нужно, Андрей Викторович, нужно. Иначе они все погибнут, — прошептал черт, будто послушав мои мысли. — Хорвы не берут пленных.

Секунду я все же колебался. Но только секунду.

— Вперед! — сквозь зубы скомандовал я.

Гоблины торжествующе заверещали, бурлящей рекой обогнули конские бока, ринулись в деревню. Два десятка зеленокожих недомерков в буквальном смысле проломили ограду, протоптались по огородам. Один отстал, тут же бросил ятаган, ухватил с грядки огурец и смачно захрустел. Остальные налетели на старую бочку с дождевой водой, принялись остервенело рубить, все с криками, писками. Несколько гоблинов не вместилось в круг уничтожителей бочки, выбило окна в крестьянском домике, ворвалось вовнутрь. Уже оттуда послышался женский визг, спустя минуту из дома выбежала дебелая баба с колотушкой. За ее красную длинную юбку держался гоблин, с мерзким хихиканьем пытался всунуть морду под нее. Баба верещала как резанная, так же как и гоблин забыла об оружии в своей руке, носилась по двору, волоча гоблина мордой о землю и поднимая столб пыли.

Бочка с водой с жутким треском развалилась, вся вопящая компания недомерков с криками разделилась. Одна группа бросилась метаться по хатам, со звоном кроша посуду и утварь, вторая поджигала крыши. Уже отчетливо потянуло дымком, один из гоблинов поджег на себе рубаху и теперь метался по деревне как фейерверк.

Гоблин, что схряцал огурец в огороде, долго смотрел на спелую тыкву, даже аккуратно потыкал пальцем. Потом торжествующе завопил, скинул свой шлем, и рванул с земли тыкву. Тут же с сочным чавканьем прогрыз в днище дыру, насадил на зеленую башку. По узким плечам потек густой тыквенный сок с мякотью, а гоблин уже проковырял пальцем отверстия для глаз и "зубастый" рот.

— Хэллуин какой-то... — потрясенно пробормотал я. — Вот откуда берутся легенды и традиции...

Немногие крестьяне решились выскочить на защиту добра, большинство подхватывало детей на руки и удирало в поле. Похоже, что к такому образу жизни давно привыкли. Детей и мужчин — в плен или на убой, а женщин — насиловать и тоже в плен или на убой.

Однако пятеро мужиков все же похватали вилы и топоры. Не успел я отреагировать на преграду, как на них налетели гоблины, все смешалось. Видны только сверкающие лезвия ятаганов, слышится бряцанье стали, крики селян и вопли гоблинов.

Глаза Ульва загорелись, ноздри свирепо раздуваются, с наслаждением вдыхают запах крови и пожаров. Губы подрагивают, медленно обнажают клыки. Ульв хрипло выдохнул:

— Я помогу!

— Стоять! Нам не нужны лишние жертвы! — рявкнул я. — Наша цель другая!

Черт покосился на меня, но ничего не сказал. В маленьких поросячьих глазках пляшут искорки от пожаров, рот чуть приоткрыт, видно кончик раскаленного жарой языка.

— Андрей Викторович, вы ставите нереальные планы, — пропищал он. — Мы потеряем много...

— Мне плевать, сколько мы потеряем зеленокожих! — взревел я. — Мы не должны убивать людей!

Клубок гоблинов распался. На вытоптанной земле остались лежать тела мужиков и троих гоблинов. На телах людей множественные порезы, кровь тяжелыми толчками выбивает из ран, тут же смешивается с пылью и становится грязью. Гоблины сразу разбежались по хатам, не переставая вопить, а мужики остались на месте. Там уже быстро облепляли ужасные раны стаи зеленых мух, ползали по глазам, торопились отложить личинки.

— Это война, а люди иначе не понимают, Андрей Викторович, — тихо сказал черт. — Только язык силы.

— Не понимают... — эхом прошептал я, не в силах оторвать глаз от тел.

Смотреть на горящую деревню, где на моих глазах погибают люди, было страшно. Сердце колотилось, пот градом тек по лицу, а руки сотрясает зябкая дрожь. Это же я все устроил! По моему приказу гоблины рушат и поджигают дома, убивают людей. И все ради призрачной и эгоистичной цели — вернуться домой. Ради желаний одного человека погибают другие.

— Не стоит винить себя, Андрей Викторович, — подкатился черт. Вкрадчиво прошептал: — Если бы не вы возглавили отряд, маркиз бы приказал кому-то другому. И уже поверьте, иной, например Ульв, сделал все гораздо жестче. Из всей деревни спаслись бы человек пять, не больше... а что бы он сделал с женщинами... Вы для селян — настоящий благодетель.

Я не хотел слушать противные слова черта, оправдания терзали меня, будто в живом еще теле проворачивают раскаленный прут. Но мерзкий голосок упорно вгрызался в сознание, заставлял внимать ему, чувствовать его правоту. Странно, но от этого становилось еще гаже и... легче!

— Если мы не выгоним людей из села, они все погибнут от рук хорвов, — продолжат черт. — А хорвы не оставляют в живых не то что младенцев, но даже домашнюю скотину и посевы. Все пожирает пламя...

И, вроде бы, все правильно говорил рогатый пакостник, все по уму, как и должно было быть. Но в душе росло настойчивое чувство несправедливости, будто я все мог сделать иначе. Без зла и пожаров. Мелькнула странная, необычная мысль. Я вдруг уловил что-то знакомое в фигуре призрака, что являлся ко мне ночью. Почти понял, кого он напоминает...

Из-за горящего дома вдруг выбежал священник. Путаясь в длинной сутане и размахивая руками, он метался между домами, отпихивал гоблинов. Те странным образом шарахались от хилой фигурки в запачканной пылью сутане, забывали про ятаганы в руках, и послушно отступали.

Я скосил глаза, черт весь подобрался. Кучерявая шерсть стала жесткой, как ежовые иглы, на загривке приподнялся ирокез. Но в маленьких черных глазках появилось странное смирение, как у кролика перед удавом, готов позволить себя съесть. Правда, из пасти рвется ненавистное шипение, будто гадюка, готовая ужалить.

Священник выбежал на середину улицы, отпихнул ногой гоблина, что потрошил курицу и истошно завопил мне:

— Останови своих тварей, изверг! Заклинаю тебя!!

Ульв вздрогнул, на толстой шее вздулись вены. Варвар зарычал от бешенства, посеченное шрамами лицо перекосилось, он метнулся вперед:

— А ну, пошел прочь! Задушу, как хорек курицу!

Седой, будто высохший священник побледнел, но не дрогнул. Тоненькие руки, испещренные старческими родинками, вскинули Писание на манер щита, и бескровные губы зашептали слова молитвы.

Ульв будто натолкнулся на невидимую стену, отшатнулся, в глазах появилась паника. Его рука метнулась к поясу, сорвала метательный нож.

— Ульв!

Воин дернулся, даже пригнулся от крика, и нож с шипением рассек воздух над головой священника. Огромный варвар замер, но руку опустил, конь под ним отступил на пару шагов. Да я и сам не ожидал, что могу вот так, зычно и мощно крикнуть. Даже плечи горделиво пошли вширь, спина выпрямилась. Я увидел, как священник испуганно сглотнул, не в силах оторвать от меня глаз, но губы продолжали шептать молитву. Ну, еще бы! Самый высокий человек здесь едва достает мне до плеча, кости вдвое меньше. Здесь я настоящий великан.

— Не трогай его! Я сам разберусь, — предупредил я Ульва, потом обернулся к священнику. — Святой отец, выслушайте нас...

— ...и защити нас от скверны и избавь...

— Святой отец! — повысил голос я.

— ...от происков лукавого и слуг его! Оборони и научи...

Я поозирался: черт с ненавистью смотрит в землю, пятачок дрожит от напряжения, слушать слова молитвы для него пытка; Ульв покорно опустил руки, смотрит на святого отца с вызовом, но будто окаменел.

Священник продолжал молиться, полностью игнорируя нас.

— Да уж, не получился каменный цветок... — пробормотал я. Уже громче крикнул: — Святой отец!!

Пастор прекратил молиться, громко заключил "Аминь", и с недоумением поднял взгляд:

— Вы... еще здесь?!

— А где же мне быть? — усмехнулся я.

Старик посмотрел на меня с таким сочувствием, что у меня подкатил к горлу ком. В его водянистых голубых глазах светились печаль и доброта:

— Значит, ты человек? И, вдобавок, крещенный?

Я пожал плечами, постарался сказать небрежно, но голос был хриплым:

— И что это меняет?

— Посмотри на своих спутников, сын мой, — мягко указал пастор.

Я быстро огляделся. Ульв по-прежнему каменным изваянием замер в седле, даже не обращает внимания на то, что конь отошел чуть в сторону, небрежно щиплет траву. А черт... Черт исчез! Конь с пустым седлом переминается с ноги на ногу, недоуменно косит фиолетовым взглядом на пропавшего седока. Бархатные ноздри настороженно щупают пахнущий гарью и серой воздух.

— Твой спутник — варвар и язычник, — пояснил пастор. — Их еще можно обратить в свет Истинной веры, но перед святым Писанием они отступают... Не все, конечно, но многие, и по одиночке. О рогатом существе я и говорить не желаю, тьфу, мерзость! Он сейчас там, где ему положено быть — в аду. А с тобой, сын мой, молитва ничего не сотворила...

Священник на секунду замолчал, в добрых голубых глазах скорбь.

— Или ты крещенный сын великого Отца...

— Или кто?! — вырвалось у меня.

— Или тот, кто страшнее Сатаны, — шепотом сказал пастор. — Сын, предавший Бога и церковь. Страшный еретик, намного ужаснее Каина...

Я молчал, пораженный обвинениями. Голос вдруг стал оправдывающимся, будто я и вправду еретик:

— Святой отец, мы совершаем благое дело...

Пастор понимающе кивнул, обернулся к трупам крестьян:

— Эти несчастные просто невинные жертвы, без которых не обойтись?

Я едва не кивнул. Стиснул зубы, деревянными губами прошептал:

— Я должен был это сделать... иначе не вернусь домой... Я в смятении, святой отец.

— Гордыня, сын мой, страшный грех, — с осуждением покачал головой пастор. — Разве может один человек судить других, изначально равных друг другу? Братьев по духу и крови? Созданных одним Отцом?

— Не в гордыне дело, — отрубил я со злостью. — Вашу деревню скоро сравняют с землей! А мы вас...

— Спасали? — поднял бровь пастор.

— Спасали.

— Ты давно был в церкви? Давно каялся?

— Мне не в чем каяться, — нахмурился я.

— Гордыня, сын мой...

— К черту гордыню! — взорвался я, а пастор в испуге отпрянул и мелко перекрестился. — Здесь скоро пройдут войска! Та сила, что поведет рати, не станет беседовать. Не станет выгонять крестьян и забирать их добро! Хорвы уничтожат все и всех! Мы лишь стараемся помочь вам, уберечь от гибели...

— Хорвы? Это кто, твари Тьмы? — удивился пастор.

— Неважно! Мы должны сберечь вас.

— Благие намерения ведут в ад, сын мой. А ты, как я вижу, стал инструментом, подобно плугу, в руках того, кто сам никогда не пашет...