— Хаосом. Я не учел, что вы не видели мертвеца. Ваш клиент так его отделал, что голову Тронутого нашли за сотню метров от туловища. Все в комнате для хранения мяса. Но поторопитесь — скоро мы заберем тело. А посмотреть там есть на что. Может, поймете, во что вляпались и, как знать, вдруг задумаетесь, что происходит.
Приглушенный шорох возвестил о начале дождя. Я оглянулся на окно. Худое одеяло, сотканное из водяных струй, закрыло весь окоем.
— Вы не думаете, — медленно произнес я, впервые за это время глядя прямо в глаза собеседнику, — что я и впрямь догадаюсь, что происходит? Хотя бы случайно. И тогда...
— Тогда вы поделитесь соображениями с нами. — Магпол не отвел взгляд. — И расскажете все. Полноте, Брокк. Что значит "не боюсь"? Я на это надеюсь. А теперь вернемся к больному — говорить нам больше не о чем.
Инспектор встал, задев левой рукой столешницу. Что-то глухо стукнуло, и этот звук совсем не напоминал слабый шлепок плоти о дерево. А когда здоровяк одернул рукав, в прорези что-то блеснуло, и я готов был поклясться, что это не было живой рукой одушевленного.
Наши взгляды снова встретились. И как по команде разошлись. Больше в зеленой гостиной не прозвучало ни слова.
ГЛАВА 11,
в которой встреча с порождением Хаоса ничего не проясняет,
а последующий разговор запутывает окончательно
На обратном пути повстречался Шаас с неизменно равнодушным зубастым оскалом. Словно не замечая нас и не сбавляя шага, ящер без шороха плавно свернул в ближайший коридор. Когда тяжелый набалдашник на хвосте в последний раз блеснул и скрылся за поворотом, меня вдруг пробрала нервная дрожь. Я пометил в уме: непременно спросить клиента, как только увижу того во вменяемом состоянии, что же делал южанин, пока хозяина убивали? Не спал же, в самом деле.
В комнате за столь короткий срок изменилось немногое. Хидейк по-прежнему лежал на диване, слуги врастали в стены, но грудь больного вздымалась ровнее, а усталый доктор Ольт собирал чемодан. Увидев нас с инспектором, половинчик нахмурился, как и пол-оборота назад, точно так же приложил палец к губам и свирепыми гримасами потребовал тишины. Высокий магпол сразу же притянулся к коллеге и надолго о чем-то зашептался. Настало время наименее приятной части работы, и я, скрепя сердце, принялся искать провожатого. Дородная и деловитая, как локомотив без вагонов, бабища из кухонной прислуги согласно закивала, пыхтя, вспорола белым передником толпу и повела меня к подвальным холодильникам.
Не люблю нищих. То есть, конечно, я не совсем сухарь, и если бедная оборванка или старый калека с мольбой протягивает ржавую гнилую кружку или тычет без надежды мятую грязную шляпу, скорее всего, кину медяк-другой. Но стоит бродяге потянуться к моему подолу — пиши пропало. Мысли куда-то уходят, и я в некоем помешательстве начинаю яростно отпихивать приставалу. Конечно, впоследствии меня может замучить совесть, изредка я даже возвращаюсь и стыдливо пихаю обиженному бедолаге щит-другой, но начинается все и всегда с того же всепоглощающего отвращения. Причина ясна, но спасения от нее нет: каждый раз, когда грязная рука в лохмотьях рывками приближается ко мне, я с ужасом ожидаю узреть лишний палец или незаживающую язву, похожую на слюнявый морщинистый рот с недожеванной кашей. Не понимаю, почему при виде Тронутых — даже тех, что сохранились вполне пристойно, — во мне волной поднимается гадливость. Но так уж сложилось. Меченные Хаосом, которых каждый преданный слуга Порядка должен жалеть и коим обязан помогать по мере сил своих, вызывают у меня лишь омерзение.
Я прошел по холодному и зыбкому лабиринту распяленных на крючьях туш и нерешительно замер. Кухарка выглянула из-за широкой спины мертвой свиньи, приспустила веки, неловко помялась и открыла рот:
— Я того, мастер, пойду. А то там того, если что для господина Хидейка с кухни принесть... Да и эти, там, под покрывалом, шибко страшные...
Ну, спасибо, красавица, утешила...
— Иди, иди. Дорогу назад я найду.
— Ой, спасибо, — искренне обрадовалась баба, — ну, я и побегу. Вы там к стеночке дойдите, они того, там и будут. Весь такой мертвый, ведь господин Хидейк башку им, понимаете ли, того, срубили. Едва нашли башку эту в кустах. Ну, я того, побегу...
— Беги.
Когда облако белых одежд растворилось вдали, а колыхание пышных телес растаяло за пределами видимости, я решил не тянуть. И направился "к стеночке", где стояла старая металлическая койка. Матраса на ней не было, только пружины, на которые кто-то криво положил широченную доску для разделки мяса, а поверх, словно кабанью тушу перед отправкой в печь, бросил искомый труп. С отрубленной головой, аккуратно приставленной к обрубку шеи.
Проклятый ночной гость был настоящим мастером усложнять жизнь себе и другим. Мало того, что он напал на аристократа и в буквальном смысле высосал из него все силы. Жертва оказалась опытным магом — пускай! Убийца плевать хотел даже на то, что цель и крепко сидела на крючке у синих плащей. Но, словно этого дерзецу было мало, он заодно подгадил и мне, оказавшись не просто Тронутым, но самым настоящим Измененным! За что?
Затошнило. Я с трудом успокоил содрогнувшееся горло и постарался смотреть только на неровную линию, пролегшую между клочьями кожи разделенных частей тела. Но как я ни старался, глаза сослужили дурную службу — схватили и намертво запечатали в голове лицо ночного убийцы...
В моей практике бывало всякое. Помнится, как-то я искал пропавшего юношу, а вышел на след настоящего маньяка — некий Тронутый подстерегал в квартале Стихий магов и тех, кого считал таковыми, убивал, расчленял и прятал куски в подвале старого, едва живого дома. Да так небрежно, что вычислить его не составило труда — не будь говорливой соседки, убийцу рано или поздно выдала бы вонь гниющего мяса. Я направился прямиком в полицию, и с удовольствием внес лепту в поимку негодяя. Сидя с засадой в одуряюще зловонном подвале, я вдоволь насмотрелся на отделенные от тел руки, ноги и даже головы разной степени разложения, и с удивлением понял, что мерзость зрелища не угасала до самого конца, а вот страх ушел довольно быстро. Тогда я решил, что привыкнуть на свете можно ко всему. И поспешил с выводами.
Что невозможно принять, как должное, как нечто само собой разумеющееся, так это творения Хаоса. Бесформенный — художник, который вечно творит все из всего, постоянно меняет материал и никогда не повторяется. Дикое торжество непостижимого вдохновения искажает само бытие, и разум в его присутствии гаснет, а душа начинает дымно тлеть.
... Пустой с утра желудок трясло, но я совершил подвиг — убедил себя, что работа — на первом месте, а чувства тленны и неважны. Сосредоточившись на этой мысли, вернулся в свою комнату, вытащил из-под кровати чемодан и сосредоточенно разложил на ней все необходимое: бумажный пакет, пару прочных резиновых перчаток, пинцет, карандаш и рабочий блокнот. Не прекращая слежки за дыханием, вернулся обратно.
Мертвое лицо Тронутого будто однажды приснилось в кошмаре душевнобольному, но оказалось столь отвратительным, что сам сон вытолкнул его во всеприемлющую реальность. Серую, в разноцветных лишаистых пятнах кожу покрывали мелкие трещинки и наросты, о природе которых не хотелось гадать, а местами поблескивали затянутые мутной пленкой язвы со вздувшимися краями. Сам череп существа (я прибегаю к этому слову, ибо не смог определить его происхождение) был ужасно деформирован. Лица, как такового, просто не было — какое-то скопище шершавых бесформенных бугров. Впрочем, глаза, нос, рот и уши различались отчетливо. Зрачки закатились под лоб и скрылись из виду, но не скажу, что это сильно меня опечалило. Слегка поворачивая голову мертвеца, я пальцем оттянул нижнее веко — белки отливали оранжевым. Парень цвел, как плесневелая компостная куча. В том, что это парень, убедиться было не так уж просто. В промокших насквозь, — к счастью, от воды, — штанах картина тоже была безрадостная. Скоротечные мгновения, когда я отворачивался от тела, снимал перчатки и записывал наблюдения в блокнот, были благословенным отдыхом, без которого я бы непременно сблевал или сошел с ума.
"Половой орган мал, судя по многочисленным складкам кожи вокруг, возможно, способен втягиваться внутрь тела". Я с омерзением вернул штаны мертвеца на место. "Тело от шеи до паха так же покрыто разнородными рубцами, трещинами и наростами. Основной цвет серовато-розовый, кожа обильно покрыта разноцветными пятнами. По внешнему виду некоторые напоминают пролежни или натертости". Вполне возможно, ибо завязки на войлочной куртке убийцы были намертво затянуты, и не было похоже, что ее часто снимали. Пометка: "Очень заметные искажения. Поговорить с Кариной". В самом деле, кто осведомлен об окрестных выродках лучше, чем хозяйка цирка уродов?
Я вернул отрубленную голову в исходное положение. И вдруг замер. Откатил бесформенный комок в сторону, протянул карандаш и поскреб обрубок шеи. Вгляделся. И дрожащей рукой потянулся к блокноту.
"Особо следует отметить, что шейная позвоночная кость очень напоминает..."
— Камень, не так ли?
Сердце метнулось из стороны в сторону, а голову на миг сжали раскаленные тиски, и я испугался, не случится ли удар. Обошлось. Из-под полуспущенных век, я настороженно уставился на низенького доктора Ольта. Тот, в свой черед, глядел мне через руку в блокнот и с некоторым смущением улыбался.
— Да полноте, Брокк, стоит ли пугаться?
— Я... — пришлось проглотить вставший в горле ком, — прошу прощения, доктор. Нервы. Сотрясение, опять же — кривая улыбка выбилась на губы, словно упорный городской цветок сквозь мостовую. — Но вы так тихо подошли, я просто не ожидал...
— Позвольте, это мне в пору просить прощения за чрезмерное любопытство. Вы были крайне увлечены процессом, а дверь оставили открытой. Я и зашел. Право, и в мыслях не имел вас пугать. — Слова скрывались за пеленой мерзлых выдохов, и я никак не мог понять, что ему нужно.
— Все... в порядке, — дыхание не торопилось успокаиваться.
— Ну же, мастер, это даже смешно, право слово, — нахмурившись в противовес себе, половинчик потащил меня из комнаты, прихватив заодно блокнот.
Выйдя из подвала, я первым делом стащил перчатки. Бросил их в пакет, присовокупил испоганенный карандаш, завернул все поплотнее. Шумно выдохнул. И, продолжая утихомиривать дрожь в руках, опустился на ближайший диван. Ольт хозяйским жестом, хотя и двумя руками, подтащил ближе удобное кресло и уселся напротив.
— Вас удивило то, что кость убитого напоминала камень? Я удивлю вас еще больше, — маленький доктор улыбался. — Это и есть камень. Ну как, удивлены?
— Слегка. Простите, доктор, я, наверное, стал как-то глуховат к сюрпризам.
— Хо. Речь в норме, а значит, скоро будете в порядке. Так вот, Брокк. За последнюю пару лет я неоднократно обследовал Тронутых. И несколько раз изменения в их организме выходили за рамки простых органических мутаций. На моей памяти было шесть таких случаев, этот, получается, уже седьмой. Самое любопытное, что подобным изменениям подвержены только Тронутые, а физиология Вторичных народов по-прежнему крепка. Что, признаться, изрядно меня успокаивает, но не обо мне речь. Сначала мне казалось, что Хаос просто усиливает в этих беднягах стихию, к которой они предрасположены, но этот субъект, по слухам, владел магией Воды. Однако, господин Хидейк, которого несчастный избрал целью своих недостойных намерений, — отмечен именно Землей! Что это? Совпадение? Или некий врожденный механизм адаптации к изменяющимся условиям? О, с каким удовольствием я побеседовал бы с покойным, явись мне вдруг такая возможность. Какие стены можно было бы сломать, какие просторы для науки открыть... Но увы. Брокк, скажите честно, вы ведь не перевариваете Тронутых?
— Честно, доктор. Скажем так, я испытываю к ним сильную неприязнь. Они... вызывают во мне чувство... Не знаю даже. Какой-то вины, что ли. Хотя это не совсем так.
— Комплекс чрезмерной полноценности, — доктор внезапно подмигнул. — Ощущение вины за то, что ты сильнее, лучше, правильнее. Встречается сплошь и рядом. Вам кажется, что они достойны жалости?
— Безусловно.
— А вы не пробовали взглянуть под другим углом, детектив?
Я не стал спрашивать, откуда он знает о моей профессии. Какая, в конце концов, разница? Хидейк ли сказал, слуги разболтали, или когда-то видел объявление в газете. Гораздо интереснее было другое.
— Зачем вы мне все это говорите, доктор?
— Понимаете ли, когда я зашел в холодную и увидел ваши ужимки при каждом взгляде на труп, то решил, что вас пугает вовсе не мертвое тело. Ведь я прав? — Я кивнул, хотя того и не требовалось, — и это позволило мне считать, что у вас серьезная проблема. Та же, что мешает сейчас жить большинству одушевленных. Проявления Хаоса вам отвратительны, не так ли?
— А вам разве нет, доктор? — я вдруг ощутил, как в онемевший разум толчками возвращается способность удивляться, — они вас что, радуют? Не понимаю.
— Не понимаете... Знаете, детектив, я хотел бы поделиться с вами кое-какими соображениями. Рассказать, что думаю о Хаосе. Вот подумайте, скажем, о таком: если Хаос уже проник в мир, то есть ли польза с ним бороться? Не вернее ли будет использовать его в своих целях — ведь для этого, заметьте, уже не надо долбить трещину в мироздании. Нам с лихвой хватит и того, что осталось после Раскола, — лицо половинчика порозовело от прилива вдохновения, голос наполнился жаром. — Что вы кривитесь? Не пора ли перестать глядеть на мир в узкую трубу? Почему бы не взглянуть на Тронутых не как на уродов и отбросы мира, но как на новую ступень его развития? Смотрите, — доктор определенно вошел во вкус, — возьмем хотя бы это тело. Вы ведь осматривали его внимательно! А теперь представьте, что мог бы сделать медик, умей он превращать кости в камень или наоборот. Кому были бы нужны громоздкие протезы?
— Тем, для кого потеря души страшнее любых недугов, — огрызнулся я. Речи половинчика, особенно после недавнего разговора с инспектором, здорово меня смутили.
Ольт перевел дух. — Ну что ж, значит, об этом мы с вами говорить не будем. Пусть так. Вам так дорог ваш маленький мирок, что вряд ли вы адекватно меня воспримете. Перевоспитание мира с вас все равно не начать. — Мне на миг показалось, что доктор успокоился, но взгляд его тут же снова оживился: — И все же подумайте на досуге, где корни вашей неприязни к тем, кто, собственно, не выбирал свою судьбу? Вспомните, что многие Тронутые живут и трудятся в нашем городе, а здоровые бездельники изображают идиотов и калек, чтобы просто сидеть весь день на воздухе и зарабатывают монету мычанием и железной кружкой. И задумайтесь, а тех ли вы боитесь? Тех ли презираете? — С губ его сорвалась капелька слюны, глаза покраснели.
— Доктор, — спокойно произнес я, — вам не кажется, что даже за половину этого монолога я мог бы донести МагПолу?
