Пятнадцать секунд — усмехнулся я — почти рекорд.
Мы старались не натыкаться друг на друга. Не заходили в комнату, в которой кто-то был. Ждали, когда стихнут шаги в коридоре, прежде чем выйти. Этого требовал свод неписанных правил, воплощенный в первые же дни нашей совместной жизни. В нем было много пунктов, некоторые из них были вписаны в жизнь горящими чернилами, иные — едва светились, лишь намеченные робким детским почерком. Я почти представлял себе наяву этот невидимый талмуд — коробящиеся жесткие страницы, стальной переплет, неровный обрез...
Мы не ели вместе. Когда я готовил что-то на кухне, я оставлял порцию Котенка на столе. Он никогда не заходил на кухню в моем присутствии. Просто через некоторое время я находил пустую тарелку. Ел он хорошо, с аппетитом, не оставалось даже крохи. Сперва я опасался, не продолжил ли он свою гадкую игру, не выкидывает ли потихоньку еду в окно. Но он постепенно поправлялся и хотя в его тонком теле не происходило заметных изменений, движения его стали сильнее, резче. Я усмотрел в этом хороший знак. Кожа на лице перестала быть такой серой, как сперва, в глазах наметился хорошо знакомый мне блеск. В первые дни я давал ему понемногу, преимущественно бульона и концентратов — после вынужденной сухой голодовки нельзя сразу кормить до отвала. Сам он ничего не готовил, но я заметил, что консервы приобрели привычку исчезать сами по себе, без всякого моего вмешательства. Это не обеспокоило меня, запасов было накоплено с избытком, пара банок — не проблема. Каждое утро я подмечал, что исчезло. Наивный Котенок чтобы не навлечь на себя подозрений, предпочитал тащить самые маленькие банки, вероятно полагая, что их я хвачусь в последнюю очередь или же не хвачусь вовсе. Эта наивность приносила ему горькие плоды — в маленьких банках преимущественно находился сельдерей, укроп и прочая зелень. Подходящая для салатов и гарниров, но не очень съедобная сама по себе на вкус подростка. Чувствуя себя неуклюжим сатиром, я иногда, словно ненароком, закатывал в темный угол шкафа с припасами банку сливового варенья или упаковку шоколада. Расчет был верен, отложенное исчезало почти тут же. К своему несчастью Котенок для такого сурового и бесстрастного воина, каким хотел казаться, имел слишком заметный грешок — он был изрядным сладкоежкой. Вероятно, на его планете ему не доводилось вдоволь пробовать сладкого, я даже не был уверен, пробовал ли он тот же сахар до того, как свалиться на мою голову. Закон Космоса — чем неприступнее человек, тем легче его свалить, используя маленькие слабости. Древних индейцев Земли соблазняли стеклянными бусами и стальными ножами. Жители заполярных районов оказались в рабстве огненной воды...
Когда же я предлагал ему сладости открыто, клал на тарелку несколько конфет или тот же шоколад, они непременно оказывались демонстративно лежащими на полу к моему приходу на кухню. Кайхиттен показывал, что не нуждается в потакании своим недостаткам.
Но за свое пристрастие к сладкому он все же был наказан, да так, что не прикасался к нему добрую неделю. Это случилось дня через три-четыре после того, как мы заключили перемирие.
Я проснулся от резкого грохота где-то внизу. Пробуждение было мгновенным, я вскочил на ноги еще прежде, чем сумел разлепить глаза. Судя по всему, источник грохота был на ярус ниже, подо мной. Торопливо натянув штаны наизнанку, я рывком распахнул дверь и скатился вниз по лестнице.
Перед глазами темнела страшная картина — лежащее на ступенях тело с нелепо задранной головой и сломанной шеей. Картина была столь реальной, что у меня похолодело между лопатками.
Лестница была пуста, спальня тоже. Мои глаза привыкали к темноте почти мгновенно, я увидел разворошенную постель. Пустую. Котенок спал беспокойно, одеяло после него всегда превращалось бог знает во что. Из кухни опять раздался грохот, будто чем-то металлическим и пустотелым били по полу, потом раздалось чье-то пыхтящее, зло сопящее шлепанье. Дверь была полуоткрыта, я заглянул туда и зашелся от смеха.
Темная фигура, стоящая посреди комнаты рядом с крио-камерой вскрикнула и попыталась покинуть место происшествия, но я стоял на пороге и она чуть не сшибла меня с ног. Пришлось схватить ее за ворот халата и хорошенько изучить при свете.
Котенок зажмурился. Выглядел он плачевно и весьма жалко. С ног до головы его покрывала сладко пахнущая и блестящая густая масса цвета топленого молока, медленно стекающая по нему на пол. Волосы были сплошь залеплены, густые белые потеки изукрасили лицо так, что наружу выглядывал один перепачканный нос да пара затравленно блестящих глаз.
Мне не потребовалось много времени чтобы восстановить ход происходящего. Кроме Котенка кухню оживляла огромная лужа того же цвета на полу, неспешно ползущая к двери и пустая жестяная банка, лежащая рядом с открытой крио-камерой.
Котенка потянуло на ночную охоту за сгущенкой. Эх, воин ты болотный, сластена лопоухая. Он, конечно, давно успел приметить, еще во время своих разведывательных рейдов по маяку, большую четырехлитровую банку сгущенного молока, которую я оставлял на нижней полке. Сам я не очень тянулся к нему, иногда добавлял понемногу в кофе. Котенок, распробовавший этот сладкий нектар, решил полакомиться. Кроме природной и неистребимой тяги к сладкому его погубила спешка и незнание устройства банки. Видимо, он открыл маленькую пробку на верхней крышке и, торопясь, стал пить молоко сразу оттуда, не заботясь переливанием добытого в другую посуду. Это-то его и подвело. Когда он запрокинул банку слишком сильно, пытаясь увеличить напор, крышка не выдержала и выскочила, а вслед за ней выскочили без малого четыре литра липкой сладости и не ожидавший такого изощренного коварства Котенок обнаружил себя намертво влипшим в пол кухни. Банка все же из его рук выпала, создав тот самый грохот, который меня разбудил, но сам он сдвинуться с места без посторонней помощи почти не мог.
Точь-в-точь застрявшая в банке варенья разомлевшая муха.
Увидев меня, он отвернулся и стал делать вид, что его здесь нет.
Я не выдержал и рассмеялся. Скрипучий смех человека, которого подняли посреди ночи...
— Вижу, здесь была славная битва! — заметил я, отсмеявшись, глядя на надувшегося Котенка, — Запишем банку имперской сгущенки на твой личный свет. Будем надеяться, этим твоя военная карьера и ограничится.
Котенок зашипел от злости и попытался прорваться мимо меня прочь из кухни.
— Постой-постой! — я осторожно схватил его за халат, тут же запачкавшись по локоть в молоке и придержал его, — Я не хотел... Извини, малыш. Не обращай внимания.
— Убери руки, грязная герханская скотина!.. — рявкнул он.
Я не отпустил, хотя на счет того, кто из нас сейчас более грязен, мог бы и поспорить. Но не стал. Иногда очередной десяток лет приносит понимание того, что не обязательно делать то, что можно.
— Прости, но в таком виде ты в спальню не пойдешь, — решительно сказал я, — Ты себя со стороны видел? В ванну! Немедленно!
— Прочь!
Не слушая его протестов, я потащил его в сторону ванной. Он отчаянно сопротивлялся, сорвал мне лоскут кожи на предплечье, крепко треснул в ухо и расцарапал голый живот. Я не обращал на него внимания и тащил дальше. Слипшийся Котенок, будучи не в силах оказать мне существенное сопротивление, ограничился позиционной словесной баталией. За несколько минут, которые у меня ушли чтобы дотащить эту сладкую статую до ванной, я в принудительном порядке был ознакомлен с собственной биографией, которая открылась с неприглядной стороны, равно как и с биографией ближайших родственников, а также с историей рода ван-Ворт. В интерпретации кайхиттена этим историческим данным не обрадовался бы ни один учебник истории.
Я тащил его за липкую руку и думал о том, что еще лет десять назад всего лишь за пару слов я не глядя испепелил бы этого наглого шумного варвара логгером. Даже не посмотрев в глаза, мимоходом...
В ванной к нему пришло второе дыхание и он стал бороться за свое право остаться в сгущеночном одеянии с такой яростью, что уже через минуту весь отсек напоминал протекающий склад кондитерской фабрики, а у меня появилась большая молочная борода. Кроме того, выше пояса я покрылся красивыми белыми разводами.
— Залезь в ванну! — орал я, прикрывая глаза чтоб в них не попало молоко, — Уймись, псих... Да не хочу я к тебе прикасаться! О Космос! Просто залезь и отмойся!
Ванну я только починил, приварив выбитый им накануне кусок из борта, она смотрелась как побывавший во многих боях и прилично постаревший орбитальный дредноут.
Вцепившись зубами в мои волосы, Котенок молча работал ногами и свободной рукой. Оступившись, я сразу заработал пару чувствительных ударов. У обычного человека уже были бы раздроблены ребра. Но от синяков не спасает даже благородное происхождение.
Решивший, что на его честь покушаются, кайхиттен озверел и я с ужасом понял, что успокоить его врядли в моих силах. Мне казалось, что я стараюсь удержать в липких скольких объятьях маленький ураган, который все порывается проломить стены и обрушить потолок. Котенок шипел, визжал, плевался, рычал и при этом еще умудрялся без умолку ругаться. Я почувствовал, что долго не продержусь.
Пришлось действовать решительно. Перехватив его вторую руку, занесенную для очередного удара, я резко притянул его к себе и нагло чмокнул прямо в сладкую щеку.
Космос, прости мне самую невинную из моих шуток!..
Эффект был почти тот, что я и ожидал. От ужаса Котенок обмяк, попытался отпрянуть и чуть не упал прямо в ванну. Ловко придержав его, я крутанул кран на полный напор и когда из отверстия хлынула опресненная вода, сунул его туда с головой. Он стал отфыркиваться и извиваться, мне пришлось применить всю свою силу чтобы удержать его там. Из-за водной завесы ему удалось пару раз лягнуть меня в живот, но я был начеку и зажал его ноги. Когда он замешкался, я схватил с полки флакон с дезинфицирующей пеной и щедро выдавил добрую четверть на мокрое создание, отчаянно пытающееся выбраться из-под душа. Ванна тут же наполнилась мыльными хлопьями, напомнив мне самый первый день нашего знакомства. Вода из ванны давно бурлила на полу, закручиваясь водоворотами вокруг моих ног. Котенок отплевывался от попавшей в рот пены и старался достать пальцами мое лицо.
— Прекрати! — кричал я, — У тебя что, водобоязнь?!
Купание наше закончилось через минут пять по обоюдному желанию. Обессиливший Котенок свалился в ванну, я поскользнулся и сел на пол, с философским стоицизмом отметив, что моим штанам от этого хуже уже не станет. А вот халату пришлось туго, от него осталось что-то вроде ветхой, насквозь мокрой туники вроде тех, что носили древние земляне, один рукав оказался оторван с мясом. В процессе купания халат был сорван и теперь лежал мокрой тряпкой рядом со мной.
"Ну вот, ты все-таки добился своего? — с мрачным сарказмом вопросил Линус-Два, — Но мне страшно представить, какое продолжение будет у этого замечательного романтического вечера".
"Этой романтики скоро не выдержит фундамент" — я закашлялся и поднялся на ноги.
— Эй, Котенок!..
Он сидел на корточках в ванне, маленький, мокрый, я видел его плоский живот с пушком, крохотные игрушечные пальцы на ногах, вздернутый нос, на котором повисла мутная капля. От него пахло беззащитностью и страхом. Мой безжалостный хищник враз превратился в мокрого нахохлившегося воробышка. Мокрые волосы налипли на лицо, свисли почти до самых плеч.
Беззащитность и страх?.. Но был еще один запах. Простой запах человеческого тела, кожи, волос. Запах яблок из детства. Древесной коры. Винограда и вербы. Запах, который заставляет просыпаться что-то внутри, от которого начинают дрожать те маленькие нехорошие жилки, которые обычно спрятаны где-то глубоко в теле.
Старик, ты часто чувствовал этот аромат. Ты узнал его, не так ли?
Перед глазами потемнело. Я увидел себя со стороны — мокрые, надетые наизнанку брюки, свисающие мыльные сосульки волос, замороженный взгляд...
"Ты сейчас испугаешь его! — каркнул голос, — Уже по-настоящему!"
Он сидел на корточках, обхватив тонкими руками колени, наивно пытаясь спрятать собственную наготу за собственным же телом. Я видел острые бамбуковые позвонки, спускавшиеся напряженной дугой к ягодицам, маленьким холмикам, не скрытым даже квадратным сантиметром материи. Красивые и пропорционально сложенные руки с мягкими худыми плечами. Между прижатыми к груди коленями виднелся сосок — еще почти детский, розовый, остроконечный. Маленький розовый пупырышек. Приоткрытые словно для крика губы, тень языка за ними. Огромные глаза, неприлично огромные, чудовищные, наполненные жгучим огнем.
Это было как выстрел в лицо.
— Э-э-э... Ладно, все... Хватит, закончим, — я бормотал что-то, с ужасом чувствуя, что не могу отвести глаз. И самое ужасное было в том, что Котенок видел меня сейчас. Часть меня, какой-то мой внутренний запах, оказалась видна ему, зеленые глаза открылись так широко, что я мог увидеть внутри них собственный силуэт, — Эммм-м-м... Извини, если... если обидел.
Больше всего я боялся, что меня выдаст мое же лицо. Что оно с безжалостностью зеркала вдруг отразит ту мысль, которая парализовала меня, протянув по всему телу холодные и сильные щупальца.
Трепет... Дыхание в ухо... Запах волос... Пальцы — скользящие, срывающиеся...
Линус!
Истошный вопль резанул мозг. Грязной тряпкой по губам... Ледяные брызги в глаза...
Я попятился на несколько шагов. Стиснув себя поперек груди невидимой стальной лапой — до хрипоты в легких, до головокружения. Только чтоб не показать. Не выдать. Космос, сожри мои потроха, но не дай... Не хочу... Не для него.
Я хотел только одного — стереть эту отвратительную, рисованную внутренними секрециями тела, картину, сжечь ее в топке памяти. Мне было отвратительно отражаться в глазах Котенка. Первые признаки страшной болезни, эти невидимые гнойники, признаки проказы... Не для него.
Он понял, что я чувствую, понял сразу и однозначно — так умеют только дети. И мгновенье ужаса проросло в моем сердце ледяными прожилками. Потому что я понял — я навсегда останусь в его глазах именно таким. Не благородным, хоть и презренным графом, вытаскивающим его из воды, не бойцом, пытающимся сломить его сопротивление и даже не коварным имперским шпионом, пытающим юного героя. Я навсегда останусь для него таким, как сейчас — мокрым, с жалким лицом, на котором, как штукатурка под старыми обоями, проглядывает сквозь изысканные черты ван-Вортов непристойная гадкая похоть. И каждый раз, когда я увижу его глаза, я увижу там и свое лицо. Такое же. С адской печатью.
— На, — оденься, — я постарался иссушить свой голос чтобы он был не эмоциональнее, чем песок на косе в знойный летний полдень, — Замерзнешь.
Не глядя, я подал ему мокрый оборванный халат. Жалкая, нелепая попытка переиграть самого себя.
Котенок взял халат. Медленно накинул его на плечи, перетянул поясом. Мокрая ткань не скрывала очертаний его фигуры. Он посмотрел на меня и тихо сказал. Так тихо, что я понял — не лжет.
