— Силы Небесные! Ника, ну перестань же! — эта испуганная женщина с жалобным, молящим о снисхождении взглядом мало чем напоминает мою бабушку, всегда такую напористо-бесцеремонную. — Что ты такое говоришь, дорогая? Да... я многое от тебя скрывала, но лишь потому, что люблю тебя и хочу как лучше! Разве твоя жизнь станет теперь проще или приятнее?
— Какая, в Бездну, жизнь?! — я уже почти кричала, тогда как голос Жанин всё слабел и слабел. — Нет у меня никакой жизни, лишь огрызок длиной в двадцать лет! Двадцать лет, проведенных среди людей, которые мне неприятны; двадцать лет пустого ожидания собственной кончины; двадцать лет, прожитые бездарно и бесцельно! Я вовсе не благодарна тебе за эти годы, Жанин! Да и с чего вдруг? Не для меня ты старалась! — Одно ее больное место мне известно с точностью. — Хочешь как лучше? Несомненно! Любишь? О нет, к посоху ты привязана куда больше, чем ко мне. Так радуйся! Чуть больше полугода — и ваша треклятая фамильная деревяшка перейдет в достойные руки, а ходячий позор рода окажется там, где ему и место, — в Хель!
Несколько мгновений она стояла неподвижно, смотря на меня глазами, полными слез, а потом сдавленным от подступающих рыданий голосом прошептала:
— Я не хотела. Я... тогда... я не знала!
Чего именно Жанин не знала, мне услышать не довелось. Прикрыв лицо дрожащими руками, она развернулась и сбежала — по-другому не скажешь — в холл, анфилада которого виднелась под лестницей. Я чувствовала себя то ли победительницей, то ли последней тварью. Вот это, видимо, и есть "смешанные чувства".
Знаю, жестокость необходима. Но подобная необходимость мне отвратительна, как ни посмотри.
— Надо же! С трудом верится, что вы с ней родня, — протянул Эвклид с прежней невозмутимостью. Полагаю, его невозможно смутить такой ерундой, как семейная ссора.
— Верьте во что вам угодно, господин иерофант, — хрипло отвечаю, не глядя на него. — А я буду верить в то, что угодно мне. Не нуждаясь в чьем-либо одобрении. В вашем — уж точно.
От его взгляда — холодного, оценивающего и насквозь расчетливого, — мне стало жутко. Когда на правом запястье сжались тонкие цепкие пальцы, лучше не стало.
— Плетение оракула нарушено. Позволь, я починю.
— Благодарю, — выдергиваю руку с неприличной поспешностью, — но в вашей помощи я не нуждаюсь также.
Я попятилась к входной двери, а потом, опомнившись, торопливо дернула за витую латунную ручку и вышла едва ли не бегом. К сознанию медленно и деликатно подступала истерика, а на душе остался неприятный осадок от странного поведения Эвклида. От еще более странного, чем обычно.Глава 11
Она появилась, стоило лишь на миг опустить веки, — нереальная, хрупкая, будто сухая ветка, и чуждая человеческому глазу. Ветхое, бесформенно-длинное платье вышло из моды веков шесть назад, сероватые волосы спутанными прядями спускались до лопаток. Женщина выглядела чудаковатой оборванкой, но никому бы и в голову не пришло смеяться над демонической сущностью, древней, как сами боги.
— С годами становишься всё противнее, милая, — протянула Вёльва насмешливо, не сводя с Антарес взгляда по-старчески выцветших глаз и пуская изо рта клубы затхло-пряного дыма — трубка, о содержимом которой ходило столько слухов, всегда при ней. — И как тебя только земля носит, невыносимое ты создание?
— Задаю себе тот же вопрос постоянно, но ответом не располагаю. — Рес сардонически улыбнулась и пожала плечами. — Из нас двоих, кажется, именно ты знаешь всё и даже больше. Потому-то я и здесь.
— Увы, мне известно чуть-чуть меньше, чем всё. Беда в том, Антарес, что сказать пока нечего. Точнее, мне не хочется повторять дважды. Да и нужный вопрос пока не соизволил посетить твою умную головку...
— Зубы-то не заговаривай, — она поморщилась. — Что значит "дважды" и какой вопрос?
— Это ты сама должна понять.
— Ну разумеется! Нельзя так просто взять и сказать прямо, давай напустим тумана по самое дальше некуда...
— Считай это негласным правилом пророческого искусства — никогда не срывать с тайн все покровы.
Рес выразительно покачала головой и закатила глаза, всем своим видом показывая, что (и в каких выражениях) думает по данному поводу.
— В таком случае, пророческое искусство пора реформировать, пока я не свихнулась к Эвклидовой бабушке! При условии, что у этого хмыря была бабушка и он не выполз из самой Бездны.
— Надо же! Вы ни разу не встречались, а ты его уже ненавидишь. Даже не зная, что... о, нет, нет. Однажды ты вспомнишь. — Вёльва хитро сузила белесые глаза, но тут же натянула маску блаженной дурочки и принялась журить жеманным голоском: — Ну-ну, Антарес! Перестань-ка стервить, ты же славная девочка... в глубине души.
"Да-а, в глубине, — усмехнулась Рес про себя, — так глубоко, что и нырнуть боязно".
— Так и быть. Решай, что именно тебя интересует здесь и сейчас.
Рес нахмурилась, зябко обхватив себя руками. Она часто мерзла, но бывали моменты, когда холод становился прямо-таки обжигающим — словно бы находишься между Нифльхеймом и Муспельхеймом. Наконец, ей удалось собраться с мыслями.
— Слишком рано, чтобы вмешиваться... я не готова, я еще отнюдь не архимаг! Но в то же время боги толкают так настойчиво... чего они от меня хотят? Какую игру затеяли?
— Ты всё время вмешиваешься, Антарес. Даже если не хочешь. — Любые эмоции демонических сущностей наносные, однако сочувствие в глазах пророчицы вопреки всему казалось неподдельным. — И ты уже это сделала.
Вёльва сошла с плиты и прошествовала с чинным видом к краю скального выступа.
— Когда спасла Нику?
— Когда выбралась из могилы.
Колкий озноб пробрал до мозга костей; виски противно заныли, как всегда бывало при попытке вспомнить что-нибудь из детства. Из-за пережитого шока события того времени почти стерлись из памяти, маячили неясной тенью на задворках сознания... но цепкую хватку смерти забыть невозможно. Жгучая боль до сих пор преследовала Рес в ночных кошмарах. Физическая, моральная — не суть; обе эти крайности сплелись в мудреный узел диалектики. Спорить о том, что хуже, можно до бесконечности.
— Ты отнюдь не единственная, кого боги вышвырнули из Хельхейма, — негромко промолвила Вёльва, стоя к ней спиной. Ветер, усиливающийся с каждой секундой, трепал мешковатые рукава и драный подол платья из неотбеленного льна, волосы казались трепещущими обрывками той же грубой ткани. — Оттуда нельзя вернуться прежним, вот в чём вся соль.
— И какой же вернулась я?
— Бесстрашной. Несгибаемой. Пылающей.
Рес отлично понимала, что это не похвала, а скорее наоборот.
— Говори по-человечески! Безбашенной, упертой и импульсивной.
— Ну что же ты так? — Вёльва откровенно веселилась. — Твое храброе, чистое сердце — лучший дар из худших проклятий, а ты сама — лучший друг и худший враг для кого угодно.
— Наихудший враг я для самой себя. — Рес скривилась. — Какое, в Бездну, чистое сердце? Да на мне столько грязи, что за целую жизнь не отмоешься. — Она сокрушенно покачала головой. — Я, кажется, давно разучилась чувствовать что-то помимо ярости. Нутро мое — тьма кромешная! Что называется, темнее безлунной зимней ночи... а зимняя ночь — та еще гадость, скажу по секрету.
— Не нужно, нет, не нужно этого самообмана! — пророчица укоризненно всплеснула руками. — Ты всё еще чувствуешь, притом острее многих. Беда в том, что выразить не можешь. А темная или нет — то роли не играет. Изначально Свет лишь пассивен, а Тьма лишь яростна; добро и зло — это выдумки человеческие... слишком человеческие. Тьма выбирает, зло выбирают. Разве нельзя быть добром по локоть в крови или злом в парадном белом одеянье? В том ведь вся суть!
— Можно, отчего же нет...
Вёльва снова повернулась к ней, едва не запутавшись в собственной юбке. На миг из-под подола мелькнули босые ноги, не добавляющие демоничности образу древней пророчицы.
— Ради собственного блага тебе не следует вмешиваться, Антарес, да только ты всё в самую Бездну влезть норовишь. Холодно, не правда ли? Холодно. Твое тело исцелилось, но душа помнит льды и туманы Нифльхейма... это дыхание смерти, плетущейся за тобой по пятам, будто верный пёс. И ты, девочка, с этим псом играешь. Не стоит так рисковать, ох, не стоит.
— Люблю рисковать. — Рес поежилась, переминаясь с носка на пятку.
Вёльва склонила голову набок; секунду спустя Рес почувствовала приятную тяжесть на плечах.
— Зачем? Слишком теплый для середины мая, — сказала она, теребя край капюшона, опушенного блестящим черным мехом.
Вопрос проигнорировали.
— Отступись от девчонки, — в речи Вёльвы прорезались требовательные, почти человеческие нотки. — Отступись... всё равно ее в будущем не ждет ничего хорошего. Отправляйся в Сварталфхейм, под крыло первородной Тьмы... там боги не вправе требовать; там у тебя есть шанс сохранить жизнь.
— "Свобода или жизнь" — это всегда лишь иллюзия выбора. Мне не место в Сварте и, безусловно, не по чину быть чьей-то младшей женой. Еще чего! Я ферзь, это твои слова.
— Какая чушь! Разве хотела ты возвращаться в Мидгард? Нет. Да и никто бы не захотел после такой ужасной смерти. Это воля госпожи Хель!
— Это и моя воля. Уж поверь: дочь Локи знает, как уговаривать живых да страстных. — Рес вскинула голову, впиваясь невидящим взглядом в рыхлый свинец неба. — За мной там должок числится... Помню, в первую нашу встречу ты сказала, что Мидгард — шахматная доска, где каждый бог — гроссмейстер, имеющий собственный набор фигур.
— Ты не могла запомнить, — бесцветные брови пророчицы теперь были нахмурены.
— Я запомнила. — Рес качнула головой, возражая. — Ты также говорила, что они хотят зрелища.
— Разумеется. Бессмертие богов абсолютно, его нужно как-то коротать. Вот они и используют жителей Мидгарда в качестве то ли игрушек, то ли пешек... всего и сразу.
— Ясно.
Решение принято, слова прозвучали. Будущее перестало быть мозаикой и сложилось в нечеткую, но всё же картинку. По серовато-белому лицу Вёльвы прошла судорога.
— Путь Хаоса? Что ж, вполне предсказуемо. Знай, смерть — не самое страшное, что может случиться с тобой на этом пути.
— Я не боюсь.
Это правда, и не только здесь и сейчас. Пожалуй, Рес хотелось бы заиметь себе немножко инстинкта самосохранения...
Да нет, не очень-то хотелось, если душой не кривить. С сорванной крышей жить куда интереснее.
— Достаточно, — подвела итог Вёльва. — Ты сама поймешь, чего хотят боги, и тогда же возникнет нужный вопрос. Это случится, как только у тебя станет на одну проблему больше и на одного врага меньше. И поменьше играй со смертью, Антарес. На доске Мидгарда ты, конечно, черный ферзь госпожи Хель, но есть же предел любой наглости...
Она растаяла на полуслове, смешавшись с сероватым дымом курительной смеси. Вопрос о том, что такое ядреное курят прорицатели, конкретно для Рес снова стал актуален.
"На одну проблему больше? Прекрасно, — подумала она. — Самое время для очередной гребаной катастрофы локального масштаба".
Тут же, как назло, начался дождь, грозящийся с минуты на минуту перейти в ливень. Ругаясь последними словами, Рес натянула на голову глубокий капюшон со сгинувшей куда-то опушкой и принялась настраиваться на городской портал Вальдеса. Тащиться по такой погоде никуда не хотелось, а конечная точка легкодоступна.
Плащ оказался непромокаемым. Ложка меда в бочке дегтя, ничего не скажешь.
* * *
Когда я изволила явиться, вид у Лекса был злющий на редкость. Он, судя по выражению лица, пытался подобрать наиболее цензурное... назову это приветствием. Но не мог, а потому молча сверлил меня взглядом а-ля "Адепт, я жду объяснений и сотню отжиманий".
— Оракул сломался, — пробормотала я зачем-то, и показала руку с браслетом связи. А потом шмыгнула носом и неожиданно для самой себя разревелась, осев на пол кучей тряпья.
— Твою ж Инквизицию, ну за что мне это наказание?! — простонал Лекс, тут же бросившись ко мне и неловко приобняв за плечи. — Ника... ну ты чего? Прекращай и объясни по-человечески, что случилось!
По-человечески не получалось — при попытке сказать что-нибудь выходила лишь череда истерических всхлипов. Тяжело вздохнув, Лекс отконвоировал меня в случившееся неподалеку кресло и на минуту исчез из поля зрения.
— Пей! — распорядился он тоном, не терпящим возражений, вручая мне кружку. Дрожащими руками схватив ее, послушно сделала глоток...
— Да чтоб тебя! — взвыла, кривясь и судорожно хватая ртом воздух. — Что за дрянь?!
— Отличная сливянка, чего ты, — на смуглом лице Гро сверкнула белизной знакомая клыкастая ухмылка. Хорошо быть вампиром — и зубы при тебе, и сила, и воздыхателей толпа. — Еще есть аквавит и гномий самогон, хочешь?
— Ненавижу тебя, алкаш чертов! — заявила я, испытав острую потребность грохнуть кружку об пол. Кружку у меня тут же предусмотрительно отобрали и замахнули залпом. Вот ведь... даже не поморщился!
— Успокоилась? Ну вот и славно! Теперь по существу, пожалуйста.
Замялась, не зная, с чего начать.
— Лекс, ты знал, что я химера?
Слово ложилось на язык как-то непривычно. Думала ли я, что окажусь одним из этих существ — странных, диких, отверженных сильными мира сего? Нет, но роль парии кажется вполне привычной. Еще бы ощутить не только отверженность химер, но и их недюжинные силы.
Лекс так и стоял истуканом возле меня, сунув руки в карманы кожаной куртки и глядя сверху вниз жутковатыми глазами-углями, к которым не так-то легко привыкнуть.
— Скажем так... меня это не интересовало. Знаешь, сколько химер в приграничье? Здесь с этим так не носятся. Да и по ауре твоей толком ничего не... — он нахмурился и почему-то кинул мимолетный взгляд наверх. — Ладно, что случилось, в конце-то концов?
— Много чего, — криво усмехнулась я. После чего выложила всё, что произошло. Начала с Блэйда, закончила ссорой с Жанин. Если поначалу глаза Лекса кровожадно вспыхнули (Блэйда как-то сразу жаль стало), то под конец он помрачнел и покачал головой. Понимает, видать, каково мне.
— Говорил же — сволочь твоя Жанин. У иерофанта в ближнем кругу других и не водится...
— Я никогда не обманывалась на ее счет, но всё это уже слишком. Мир перевернулся вверх тормашками, а я ничего не могу с этим сделать. Да в принципе ничего не могу, Лекс! Меня растили для передачи посоха; я всего лишь бесплатное приложение к артефакту...
Меня схватили за плечи и довольно-таки грубо встряхнули.
— Не смей так говорить, слышишь? — тихо, но очень зло велел Лекс. — Может быть, они именно так и считают, но для меня и остальных... для нас ты много значишь. Мы обязательно что-нибудь придумаем!
— Не нужно, — даже нашла силы улыбнуться и покачать головой. — Если утешаешь меня, а не себя — не стоит давать необдуманных обещаний. Выполнить не сможешь, будешь казниться почем зря... я же тебя знаю! — Глаза снова повлажнели; торопливо вытираю их рукавом, чуть не оцарапав нос жесткой, криво завязанной шнуровкой на запястье.
