Эпилог

...Потанцевали, чуть-чуть выпили, чуть-чуть поели, снова потанцевали.

— Погуляем?

— Давай. А где?

— В нижней анфиладе, — обрадовался Борис и немного смущённо пояснил: — В зимнем саду наверняка битком. Там... ну, понимаешь...

— Понимаю, — кивнула она.

По комнатам и залам анфилады тоже гуляли и пары, и небольшие компании всех возрастов, но им достаточно быстро удалось найти пустую комнату. Борис пропустил её вперёд и, входя следом, дёрнул витой шнур с кистями, опуская тёмно-багровую штору.

— Вот, — Борис вытащил из кармана маленькую бархатную коробочку. — Я не хотел при всех. Ну, там, на колено встать, и чтобы все вокруг... Вот! — и решительно протянул ей, почти ткнул и, конечно, чуть не выронил.

Она быстро перехвата её, ну, чтобы не дать упасть, и открыла. Да, именно то, что она и ожидала. Ни минуты, чего там, даже секунды не раздумывая, кивнула.

— Да, я согласна, — и протянула коробочку обратно Борису. — Надень мне.

А потом они там целовались. Коробочку выронили и долго искали, шаря руками по устилавшему пол ковру, сталкиваясь головами и снова целуясь. Кажется, кто-то заглядывал из-за штор. А потом опять гуляли по анфиладе, болтая о всяких пустяках, поднялись наверх и опять танцевали, что-то ели и пили у фуршетного стола. Борис её с кем-то знакомил, правда, Степану Медардовичу не представил, как-то не пересеклись. А вот к родителям подвёл ещё раз уже на прощание. Пара улыбок и вежливое приглашение на чай где-то через неделю-две...

...Так что всё у неё прошло на высшем уровне. Есть, что вспомнить, о чём рассказать и к чему готовиться.

И вон уже Академичка показалась. Все дома тёмные, все спят, и дедушкин дом тоже тёмный, а нет, одно окно — точно, в дедушкином кабинете — светится.

— Да, вот здесь. Спасибо. Сколько с меня?

Всё! Теперь... а спать, ну, совсем не хочется. И столько нужно рассказать, похвастаться. Да! Она это сделала!

В "Муравейник" Борис вместе со всей семьёй вернулся в тот самый неопределённый час, когда вставать ещё рано, а ложиться уже поздно. Хорошо, конечно, что сегодня выходной, но всё-таки...

У себя в комнате Борис с наслаждением переоделся в домашнее и пошёл на кухню, где мама и сёстры готовили наскоро лёгкий чай. И конечно, с порога вопрос:

— А почему ты не проводил Алю?

И, конечно, Ирина как главная поборница приличий тут же:

— Буська, это невежливо. Ты же уже князь.

— Тогда я не Буська, — попробовал он хоть с улыбкой, но огрызнуться.

И нехотя объяснил:

— Она на такси уехала.

— И куда? — потребовала объяснений Аннушка. — Где она живёт?

— Она говорила, что у неё дедушка с бабушкой живут где-то в пригороде.

— Да, — кивнула Варвара. — всё правильно. Девушка, которая так одевается, не может жить ни в общежитии, ни в меблирашках.

— Что значит "так"?! — обиделся Борис. — Аля очень скромно одевается. И вчера, ну, то есть... Никаких этих всяких блёсток с брюликами и разрезов сверху до пупа, а снизу до...

— Борис, — поморщился, останавливая его, отец.

А сёстры и мама... рассмеялись.

— Лопушок ты наш, — звонко смеялась Аннушка. — Платье от Монро и эксклюзив от Левине, ой, не могу, скромно?!

Борис растерянно смотрел на хохочущих сестёр, смеющуюся мать и насмешливо улыбающегося отца.

— Ничего не понимаю, — искренне и совершенно по-детски вырвалось у него. — Монро, Левине... кто это?

— Садитесь за стол, — сказала княгиня. — Успеем и обсудить, и решить.

— Я уже всё решил, — твёрдо сказал Борис, усаживаясь на своё место. — Я дал Але кольцо, и она приняла его.

— Это твоё решение, — кивнул князь, принимая у княгини чашку с чаем. — Спасибо. И никто его не оспаривает. Но мы должны знать о твоей избраннице как можно больше. Ведь ты понимаешь, насколько опасна недостаточность информации.

— Главное правило науки, — улыбнулась Ирина, — выводы только на основании собранных и осмысленных фактов. Так что ты знаешь об... Але?

— Кроме того, что она первая по математике, — подхватила Варвара.

— И кстати, из-за чего она поссорилась с Семёном? — хихикнула Аннушка.

Борис отхлебнул чая и решил начать с последнего вопроса.

— Она обошла его на вступительных. На полбалла. А он... он высказался, нехорошо, некрасиво об индейцах. Вот с тех пор и цепляют друг друга.

— Понятно, — кивнул князь.

— А дальше как снежный ком, — улыбнулась княгиня. — И кто её отец?

— Ну, конечно же, вождь, — засмеялась Аннушка.

— Не угадала, — с детским торжеством посмотрел на сестру Борис. — Аля говорила, что он работает на заводе, техник. И мама её там же, чертёжницей.

— И где находится этот завод? — спросил князь.

— Где-то в Ижорском Поясе, — пожал плечами Борис.

— Очень глухая провинция, — согласилась княгиня. — Оттуда обычно едут в Петрополь.

— А дедушка с бабушкой в пригороде Царьграда— задумчиво сказала Варвара. — Это уже интересно.

— И многообещающе, — улыбнулась Ирина. — Почти готовый сценарий.

— Займёмся? — загорелась этой идеей Аннушка.

Сочинение киносценариев было давним и любимым развлечением сестёр. Сюжеты брались из повседневной жизни и расцвечивались самыми причудливыми фантазиями. Потом это делалось красивым альбомом с иллюстрациями.

— Подождём чаепития, — предложила Варвара. — Нужно собрать побольше информации.

Борис хмуро кивнул. Умение сестёр расспрашивать и выспрашивать, а потом со смехом и шутками, но вытаскивать из сказанного всё, о чём... объект их расспросов пытался умолчать, он очень хорошо знал, поскольку многократно испытал на себе. И уберечь Алю от этого он не может. Нет, что бы и как бы ни было, свой выбор он сделал. И если вдруг семья будет против, он пойдёт против семьи. Алю он никому не отдаст.

* * *

Американская Федерация

Атланта

"Старое кладбище"

142 год

Начало ноября

На кладбищах всегда тихо особой тишиной, которую не нарушают любые шумы и звуки. Место упокоения. Последний приют. И так далее.

Десять лет в один и тот же день на кладбище появляется монахиня. В полном облачении и с сумкой, набитой всевозможными средствами и приспособлениями для уборки. Она открывает своим ключом дверь старинного склепа и приступает к внутренней уборке. Наружную, как и положено, и оплачено, раз в месяц делают кладбищенские работники.

Сестра Мириам давно и вполне успешно не вспоминала своё прежнее имя, но только здесь, на кладбище, убирая фамильный склеп Говардов позволяла себе... побыть Мирабеллой, нет, не Кренстон, а Говард. Последней из Говардов. И ей некому завещать священную месть. Кому мстить? Всем, так или иначе причастным к краху и уничтожению её семьи. А сама она... ничего не может. Да и не хочет. Бесполезно и опасно.

Да, Хэллоуин, тот самый, давний, получивший сразу две отметины как "резня" и "роковая ошибка", и был именно ошибкой, которая хуже, чем преступление. Она это тогда ещё не понимала, а чувствовала, ощущала душой и телом, что не только возврата к прежней жизни не будет, не будет самой жизни, будет долгое мучительное умирание. Агония.

Так оно и было.

Жалкие остатки когда-то могущественной семьи. Умирающий пустеющий дом. Потому что уже тогда пришлось продавать картины, вазы, статуэтки, портьеры и скатерти. Потому что Маргарет нужны деньги, и дедушка согласился выплачивать Маргарет её долю уже сейчас, при его жизни. Она тогда не сразу поняла и даже обиделась. Но дедушка ей всё объяснил одной фразой: "Волк, попавший в капкан, отгрызает себе лапу и уходит, чтобы продолжить охоту".

Монастырский пансион вместо колледжа был неожиданным, но — она понимала это — наиболее приемлемым решением. Как и последовавший в день её совершеннолетия постриг с передачей всего причитающегося ей имущества в монастырь. Другого способа сохранить её и — главное — остатка былого не было. Отправку в пансион Маргарет горячо поддержала, а вот постриг...

Мирабелла улыбнулась воспоминанию. Сестрица тогда показала себя во всей красе. И вежливое равнодушие сестёр-монахинь, их снисходительное презрение завершили тогда её образование. И, приезжая из пансиона на каникулы, а потом уже из монахиней регулярно навещая деда — это было частью её послушания — и ухаживая за ним, она не столько помогала вести дом, сколько сидела рядом с дедом и слушала. Его рассказы, воспоминания и беседы с редкими и потому особенно значимыми посетителями. Она подавала им чай или кофе и молча сидела с вышивкой на диване, улыбалась, когда дед или его гость на неё смотрели, но никогда не вступала сама в разговор, отвечая на редкие вопросы вежливо и кратко. И никогда после ухода гостя ни о чём не спрашивала. Дед рассказывал сам. В основном, о выигрышах. Но изредка и о проигрышах. Подробно разбирая, где, в чём и кто ему помешал. "Я могу быть неправ, но я никогда не ошибаюсь". Любимая фраза деда. И ещё. "Переоценка своих сил — это плохо. Но недооценка противника — ещё хуже." Всё так. И свои отношения с Маргарет — своим единственным настоящим врагом — она строила именно так. Пока был жив дед, тщательно сохраняя свою репутацию слабенькой доверчивой простушки.

После смерти деда они остались втроём. Две сестры и их дядя. Светская львица, но, правда, уже весьма потасканная, монахиня и пожизненно осуждённый.

Хэмфри вполне благополучно отбывал своё пожизненное, передачи, свидания как положено. Это также входило в её послушание. Было неприятно, но терпимо и не особо напрягало. Но это, пока Маргарет не затеяла свою авантюру. Никто ничего не докажет, но та нелепая драка в тюремном дворе... И вообще... Как пожизненно осуждённый оказался на общей прогулке с мелкоуголовной швалью?! Общая свалка, раненые, побитые и два трупа. Один из которых — Хэмфри. И издевательски сочувственные объяснения, что это обычные сведения счётов, что к Хэмфри у... этих претензий не было, так... подвернулся, стоял не на том месте. Они сидели вдвоём в кабинете начальника тюрьмы, и Маргарет — ну какая же дура! — не скрывала своей радости, что помеха её планам устранена чужими руками, не понимая, не желая понимать, что она — следующая.

А потом... потом ещё одна нелепая и позорная в своей нелепости смерть. Пьяная в хлам стареющая... — Мирабелла даже мысленно не позволяла себе правдивого названия, она всё-таки была и остаётся леди и в монашеском одеянии — в приступе ревности устроила скандал в ресторане и неудачно упала с парапета. Юный — по сравнению с ней, любовник отказался платить, и в результате смерть в больнице для бедных. Издевательские глумливые комментарии в светской хронике.

Но и это ещё не было концом. Последний удар — удар милосердия, прекращающий мучения умирающего. Визит в монастырь делегации сразу от нескольких организаций. Лиги Ювелиров, Лиги адвокатов, криминальной полиции и ещё нескольких в штатском, но... и предложение не доводить до публичных судебных слушаний, тем более, что вердикт предрешён. Монастырь отдаёт незаконно, даже преступно приобретённое семьёй Говардов, так как сроков давности по этим событиям нет, а наследники пострадавших есть. И... монастырь, конечно, согласился и выдал всё искомое, а она осталась. Ни с чем. Рядовой обычной и бедной. И без каких-либо перспектив. Монастырю разрешили, а на самом деле предписали оставить её и не обременять ничем сверх предписанного монастырским Уставом рядовой монахине. Ни одного шага ни на одну даже самую малую ступеньку по лестнице монашеской иерархии. Удар милосердия. Ей оставили жизнь. Кров и пищу. Она может жить долго и спокойно. Больше никаких потрясений и перемен.

Мирабелла вздохнула и покачала головой. Задумка была, по сути, неплохая, но требовала совсем других исполнителей. И самая большая глупость, нет, ошибка, ставшая фатальной, это, конечно, попытка связаться с остатками Старого Охотничьего Клуба. С Белой Смертью. Какая глупость! И Маргарет ведь знала, что Бредли отправил дочку в Россию, а со Старым Охотничьим Клубом плотно работают русские, а, значит, против Бредли русские играть не будут, вот и... получилось, как получилось.

Да упокоятся с миром — она провела взглядом по ряду отмытых до блеска надгробий и памятных досок — её родные. Дальние, о которых она знает только по именам и фотографиям в старых семейных альбомах, и то не всех. И не обо всех там хранится информация. И близкие. Доски с именами матери и дяди, а отец, он — Кренстон, его доска в склепе его семьи, если там хоть кто-то остался и пожелал упокоить родственника. И два надгробия — деда и сестры. Да, при всех своих сумасбродствах Маргарет была и навеки останется Говард. А вот её собственного надгробия здесь не будет, её место на монастырском кладбище. А склеп останется навеки пустым. Потому что она — последняя Говард. Бредли победили в этой многолетней, нет, многовековой войне. Но на всё воля Божья. И она знает историю этой войны вполне достаточно, чтобы оценить и мудрость деда, и милосердие Бредли, оставивших ей жизнь и вполне достойный уровень комфорта.

* * *

142 год

Россия

Ижорский Пояс

Загорье

Переезд — это как два пожара. А если ещё в другой город, через полстраны, да из глухого захолустья в столицу, из ставшего за эти годы родным Загорья в Царьград... Тут количество пожаров увеличивается в геометрической прогрессии. Что взять с собой, что продать, что подарить, что попросту бросить... Голова у Жени шла кругом. И если с мебелью было более-менее ясно: ну, одна перевозка обойдётся дороже, чем новую уже на месте купить, да и саму квартиру ещё не видели, только знали, что будет — завод обеспечит, а какую, где... Но это ладно, когда-то в Загорье они так же ехали, зная только название, и ничего всё со временем уладилось, обжились, обросли вещами. И каждая ведь дорога, и не деньгами, хотя и это до сих пор не обо всём, но о многом помнится, а именно памятью. Как решали, выбирали, покупали. Взять хотя бы вот эти старые табуретки. Женя до сих пор помнит, как позвонили в дверь, она открыла и увидела в пустом коридоре эти табуретки и открытку "С новосельем!". Та так и лежит в семейном альбоме.

Женя прислушалась, ойкнула и бросилась на кухню к тонко засвистевшему чайнику. Да, в Царьграде надо будет купить со свистком. И... и всю посуду. Глупо тратить такие деньжищи на разномастные, скопившиеся за столько лет, чашки и кастрюльки. А эти ложечки и вовсе из Джексонвилла. Их и осталась только одна. Для памяти. Женя улыбнулась и бросила её в коробку для мелочей в упаковку.

— Эркин, — позвала она, расставляя на столе чашки с тёмно-янтарным чаем. — Иди чай пить.

— Иду, — откликнулся он из дальней комнаты, где разбирал и упаковывал книги.

Что книги возьмут все, включая детские, не обсуждалось. Если при бегстве из Джексонвилла столько всего побросали, но книги взяли, а они тяжёлые, а всё на себе несли, то сейчас... Как и ящик с инструментами. Тоже ещё джексонвиллский, Андрей так и оставил его у них, собрал себе свой новый и, уезжая в Царьград, в университет, так что было ясно, что уже там осядет, книги и инструменты забрал.

По дороге на кухню Эркин завернул в кладовку и чем-то там пошуршал будто что-то перекладывал. Женя не обратила на это внимания. Как и на хитро блестевшие глаза Эркина. И уже сидя за столом, восхитившись чаем и печеньем, Эркин как бы невзначай спросил: