Книга 1_Мой ангел-вредитель

* * *

"Электроприбор для нагревания воды и прочих гидро-бытовых нужд" вышел из строя нежданно-негаданно. Сколько ни щелкали кнопкой включения, сколько ни вынимали его из розетки — чайник умер, и не в наших силах было его воскресить.

— Печаль-беда, — вздохнула Жанна, похлопав страдальца по пластмассовому боку. — Сестринский Тузик сдох еще летом, все на этого товарища надеялись. Надо Антонычу отнести, вдруг сообразит, что тут можно сделать?

Доставить покойного к завхозу вызвался Сологуб, все остальные направили стопы в буфет, прихватив с собой банку кофе и сахар. Ту растворимую бурду, которой потчевали в нашем буфете, не соглашался потреблять даже ко всему привычный Сева, а он, как уже довелось убедиться, ел всё, что плохо лежало и теоретически годилось в пищу. Мадам Романова готовила супругу "сиротские" бутербродики в полпальца толщиной, старшая медсестра пекла для него пирожки, но парень всё равно не наедался, оставаясь таким же худым и нескладным. "Не в коня корм, — сокрушалась Игоревна, вручая Жанне очередной промасленный пакет. — На, корми своего обормота".

— Ребя, да чо мы фигней страдаем? — удивился практичный Толян. — Раз нужен только кипяток, пошли к Воропаеву, у него свой.

— А давай сразу к Крамоловой, — лучезарно улыбнулась медсестра. — Чего уж мелочиться? Нас много, одного чайника не хватит. Как вам идея?

— Жанна имеет в виду, что идти к Петровичу себе дороже. Если по отдельности — вопросов нет, поделится, но нашу банду он пошлет куда подальше и будет прав, — объяснил Сева. — Можем, конечно, рискнуть...

— Не, народ, вы как хотите, а я к Воропаеву не пойду, — заупрямился Дэн. — У нас с ним друг на друга аллергия... а-апчхи!.. и кариес во всех местах.

Путем голосования решили, что для здоровья куда полезней сходить в буфет. Из двух зол нормальный человек выберет меньшее, а не наоборот.

— Верк, ты идешь?

Я изобразила вдумчивое изучение карточки Милютина В.В., которого мне предстояло навестить после обеденного перерыва.

— А? Ой, ребят, я, наверное, не пойду. Не голодная что-то, да и дел по горло. Вы идите, обедайте, за меня не переживайте.

— Да мы и не переживаем, — Толян во всем предпочитал честность.

Карина с Жанной уговаривали не сажать желудок и выпить хотя бы кружку чаю. Заверила подруг, что мой желудок крепко стоит на ногах и садиться не собирается. Ему не впервой, он закаленный в боях солдат.

Когда все, наконец, ушли, унося прочь сахар, достала из тумбочки свою чашку, наспех сполоснула в раковине и отправилась клянчить кипяток у Артемия Петровича. Не признаваться же ребятам, что в карманах — ни копейки: кошелек где-то посеяла, Маша-растеряша. Денег там было всего ничего, рублей сто двадцать от силы, плюс несколько визиток, дисконтная карта салона обуви и маленький набросок на листе в клетку, но всё равно обидно. Расплатившись за проезд, убрала его в сумочку и хватилась пропажи только после обхода. Занять у кого-нибудь было совестно (люди от зарплаты до зарплаты, да и не люблю без особой нужды в долг просить), а стойкий оловянный желудок урчал всё требовательнее. Как назло, сегодня проспала и не успела позавтракать, так что если у друзей был выбор из двух зол, то у меня его не было.

Со дня злополучного инцидента с пощечиной прошло всего ничего, и в течение этого короткого временного промежутка я только и делала, что бегала от Воропаева. Не в прямом смысле, конечно: встречи были неизбежны, но мы больше не оставались наедине. В ординаторскую входила последней и выходила первой, отчеты передавала через Гайдарева, благо, у Артемия Петровича редко находилась минута для беседы с каждым из нас по отдельности. Мне банально везло: месяц выдался напряженным, и Воропаева вечно не было на рабочем месте — либо бегай, ищи по всему отделению, либо признай, что твое дело не такое уж и важное и работай дальше. Второй вариант был морально проще.

И вот теперь я добровольно, в здравом уме и трезвой памяти, направлялась к нему за горячей водой, убеждая себя, что только идущий осилит дорогу. Ему от моих маневров ни холодно ни жарко, а бессмысленные прятки утомляют. Это всего лишь кипяток, возьму, скажу спасибо и уйду. Кипяток ни к чему не обязывает, верно?

Постучав в знакомую до последней царапинки дверь, дождалась привычного: "не заперто" и заглянула. Немало тягостных минут провел у этой двери каждый участник нашего квартета, ожидая, пока руководитель закончит с делами и снизойдет до тебя.

— Чем обязан, Вера Сергеевна? — полюбопытствовал зав терапией. — Предпочли мои нотации перерыву? Рвение, конечно, похвальное, но идиотское.

— Артемий Петрович, можно у вас кипятку взять? Пожалуйста, — попросила я, краснея.

— А что, в Багдаде кончилась горячая вода?

"Багдадом" в терапии меж собой кликали ординаторскую. Если кому-то из медперсонала требовалось узнать у Игоревны, чихвостит Воропаев своих интернов или уже распустил, задавался условный вопрос: "В Багдаде всё спокойно?". Неизвестно, кто начал первым, и почему именно так, но присказка прижилась, а вместе с ней и прозвище. Позже мы спрашивали медсестру про Багдад, когда хотели разведать обстановку или узнать, как обстоят дела в отделении.

— Да вот, чайник сломался, — я как можно беспечнее пожала плечами. — Ребята сказали, что можно в случае чего у вас попросить. Можно?

— Интересно девки пляшут! Значит, ныне и присно я спасительный оазис для жаждущих интернов? — Воропаев прикинул что-то в уме, усмехнулся своим мыслям. — Ну, заходите, раз пришли.

Он впустил меня внутрь и запер дверь на ключ. Сказать, что "сердце провалилось в желудок", анатомически неверно, но ощущение было именно таким.

— А...

— Бэ-двенадцать — тоже витамин. Чтобы закипятить чайник, нужно время, а не успеете вы уйти, как обязательно кто-нибудь припрется, — ворчливо пояснил Артемий Петрович. — Так что, не обижайтесь, до часу я вас не выпущу. Хотите идти — идите, человек без воды почти месяц живет.

Не слишком заманчивая перспектива, но я согласилась. Пошарила глазами в поисках спасительного чайника.

— Крайний нижний шкафчик. Ставьте, не стесняйтесь.

В кабинете Воропаева имелась отдельная раковина. Я набирала воду, краем глаза наблюдая, как зав терапией, освободив стол, режет в тарелку огурцы, помидоры и копченый сыр.

— Конфеты употребляете?

Я вздрогнула. Уровень воды в чайнике превысил последнюю отметку, пришлось отливать лишнее. Какие конфеты? При чем здесь конфеты?

— Что, простите? — испуганно пролепетала я.

— Конфеты, говорю, любите? Могу предложить шоколадные. Утром принесли, и что-то мне подсказывает, что яда там нет. Появился шанс проверить.

Видимо, у меня отвисла челюсть, потому что Воропаев моргнул и рассмеялся. Он что, кормить меня собрался?!

— В прошлом году в Доме Культуры проводилась какая-то выставка, то ли авангардистов, то ли абстракционистов, но там проскакивал и реализм. Не видели?

— Не довелось, — осторожно ответила я.

— Много потеряли. Там была одна картина... фамилию автора не припомню, врать не буду. Эта картина называлась "Испуганная казачка". Так вот, у вас сейчас лицо аккурат как у той казачки. Вопрос о конфетах не содержал в себе никакого сакрального смысла, уверяю. Не хотите — как хотите, — он закончил с помидорами и достал из шкафа-"стенки" кулек домашних булочек. — Чайник неплохо бы вскипятить, но это так, к слову.

Поймав себя на том, что стою в ступоре, как последняя дура, и изумленно пялюсь на руководителя интернатуры, я вспыхнула до корней волос и вернула электроприбор на подставку.

— Садитесь, — то ли пригласил, то ли приказал Артемий Петрович.

Послушно подвинула к столу второй стул. Чайник вскипел быстро, уведомляя мелодией Бетховена, которую обычно играют музыкальные открытки.

— Чай? Кофе?

Так и хотелось добавить "потанцуем?"

— Чай.

— Тогда откройте второй ящик, заодно и мне кофе достанете. Сахар найдете там же, а чашки, ложки и тарелки, если надо, ящиком ниже.

Я сдержала смешок, замаскировав его чихом. Никто и не ожидал, что он нальет мне чаю и заботливо размешает сахарочек. Галантность галантностью, а Воропаев — это Воропаев.

— Угощайтесь, — кивнул он на съестные богатства, когда с сервировкой было покончено.

Но я смущенно купала в кипятке пакетик заварки, дожидаясь определенного оттенка. Не могу я! Всё равно, что обедать в компании школьной директрисы или нашего ректора: может, что-нибудь и проглотишь, но кусок обязательно встанет в горле.

— Вера Сергеевна, если вы думали, что я спокойно съем всё это на ваших глазах, то ошибались лишь отчасти: хотел так поступить, но передумал. Ешьте, а то у вас вид голодающей Поволжья.

— Вы бы определились, кто я, испуганная казачка или голодающая, — буркнула я, не отпуская своей чашки. Пальцы буквально вцепились в нагретую керамику.

— Вы испуганная голодающая казачка. Ешьте.

Голод не тетка. Попробовав выпечку, я не заметила, как в одиночку одолела половину пакета. Таких потрясающе вкусных булочек даже моя мама не печет, а ведь она раньше трудилась на хлебозаводе и пекла на заказ. Спросить рецепт будет очень нелепо, да? Хотя вряд ли он знает, мужчинам такие вещи не интересны.

Пока я поглощала провизию, Артемий Петрович невозмутимо пил кофе, но сам почти ничего не ел. Если волчий аппетит подчиненной его и ошарашил, виду Воропаев не подал и деликатно намекнуть не попытался.

— Ну и как? — спросил он, имея в виду выпечку.

— Потрясающе! — сообразив, что вышло чересчур восторженно, добавила гораздо тише: — Очень вкусно.

— Я передам.

Тестировать конфеты мы не стали: я вежливо отказалась (и так смела всё подчистую, точно саранча), а Воропаев признался, что терпеть не может шоколад и раздаривает "благодарности" знакомым. Светской беседы не вышло, все силы уходили на то, чтобы сидеть не горбясь, следить за манерами и за тем, чтобы не сказать лишнего. Глаза блуждали по кабинету, от стола к окну, по стенам и возвращались к чашке. Уверена, что мои маневры не укрылись от Артемия Петровича, однако все мысли он держал при себе, был непривычно тих и задумчив. Ни о чем не спрашивал, не отпускал замечаний. Тут инопланетяне, часом, мимо не пролетали?

До сегодняшнего дня он соблюдал тот неписаный договор: ни слова на посторонние темы, всё строго по делу. Друзья-интерны радовались, но ждали подвоха — я так им ничего и не рассказала. Не только им — никому, слишком стыдно. Интересно, как воспринял всё это он? Ожидал ли мольбы на коленях? Ни словом, ни жестом... Вроде бы радоваться надо, справедливость восстановлена, но какой ценой?..

Я убрала со стола, вымыла в раковине посуду и посмотрела на часы. Минутная стрелка только подползала к цифре восемь, еще двадцать минут. Зав терапией проследил за моим взглядом. Ничего от него не скроешь.

— Торопитесь? Если надо, идите, я не держу. Ради вас, так и быть, рискну отпереть двери.

— Да нет, не тороплюсь, — слова вырвались прежде, чем я успела подумать. По-хорошему, надо бы вернуться в ординаторскую, почитать карточку Милютина, да и нечего мне здесь делать, но слово не воробей, воробей — птица.

— Тогда не стойте над душой, присаживайтесь.

Я села на краешек дивана, что стоял вплотную к стене и походил, скорее, на длинное кресло. Прикинула: Воропаеву с его ростом здесь не улечься, зачем тогда диван? Внимание привлекла картина в простой деревянной раме, солнечный и легкий, как воздух, пейзаж — одуванчиковая поляна. Художник явно не самоучка, мазки кладет со знанием дела и умеет, как любил повторять мой учитель живописи и композиции, найти бриллиант среди груды стекляшек.

— Не похожа на репродукцию, — заметила я вслух. — Картина. Она настоящая?

— Вполне, — равнодушно отозвался Воропаев. — Сестра подарила.

— Ваша сестра — художница?

— Нет, — ответил Артемий Петрович, не отрываясь от заполнения бланка. — Знакомый нынешнего мужа моей сестры, которого они упорно продвигают. Говорят, талантливый парень, далеко пойдет. Пейзажи пишет как с конвейера.

Нынешнего мужа? Значит, супруг был не один, или планируется новый? Мое воображение нарисовало женский аналог Воропаева с ежедневником в руках, составляющий планы текущего супружества и прайс на произведения искусства. Вдоль полок тянутся стройные ряды фотографий бывших мужей, а в углу, прикрытые от выцветания, сырости и пыли, громоздятся высокие стопки холстов.

— Интересуетесь искусством?

— Немного. Окончила художественную школу.

— И вам нравится рисовать? — он так и не поднял головы, словно ему абсолютно всё равно, рисую я, танцую самбу или вяжу салфетки крючком. Вопрос был задан из вежливости, сугубо для поддержания разговора.

— Когда-то нравилось, но я разочаровалась.

— Даже так? — хмыкнул Артемий Петрович, ставя уверенную подпись и принимаясь за новый бланк. — Душа интерна познаваема, но не познана, и процесс познания бесконечен. Что же случилось, Вера Сергеевна? Ваша муза вас покинула?

— Моя муза всегда со мной, — пробормотала себе под нос. — Нет, просто я вдруг поняла, что посредственна, а посредственность хуже бездарности.

— Было бы любопытно взглянуть на ваши работы.

В кармане зажужжал телефон. По старой институтской привычке я держала его на "беззвучном". Звонил Сашка.

— Извините.

— Извиняю, — также равнодушно откликнулся зав терапией.

— Привет, Саш.

Погодин что-то оживленно говорил, но слышно было из рук вон плохо. Мобильный оператор вечно мудрил с сигналами, и сеть ловила не везде. Порой, чтобы расслышать звонящего, приходилось чуть ли не в окно высовываться.

Едва я подошла к окну, как связь сразу стала четче.

— Алло! Алло! — надрывался телефон. — Ты меня слышишь?!

— Алло. Теперь слышу.

— Как ты, солнце?

— Всё нормально. А ты как?

— Да тоже пойдет, — что-то лязгнуло, будто Сашка открыл окно. — Я в туалете сижу, отпросился выйти. Чунга-Чанга опять нудит, а я по тебе соскучился.

— Так, прогульщик, а ну-ка марш на лекции!

Он расхохотался, чуть повизгивая от восторга.

— Какие лекции, Вер? Эн-Гэ через две недели, никто уже толком не учится. Думаешь, Чунга бы меня отпустила? Она сама спит, просто за очками не видно. Не переживай, всё нормалек будет, прорвемся. Жаль только, что зима опять без снега.

— Да, жаль, — я посмотрела на темный асфальт, омываемый дождем. Тоскливо. Деревья стояли черные и голые, небо атаковали серые "капустные" тучи. Дворничиха в дождевике гнала воду из лужи в лужу, шкрябая о землю кудлатой, как баба Яга, метлой. Сегодня шестнадцатое декабря, но погода нас совсем не балует.

— У вас тоже дождь?

— Угу, и судя по всему, "капустный", — я вывела на запотевшем стекле букву "А".

— Я тебя не отвлекаю, Вер? — спохватился парень. — Что-то ты какая-то молчаливая...

— Не отвлекаешь, обед у нас. Но, Саш, ты лучше не зли Чунгу-Чангу, иди на лекцию. Давай вечером поговорим?

— Вечером так вечером. Точно всё нормально?

— Точно, точно. Иди, Погодин, не отрывайся от коллектива, — шутливо приказала я.

— Слушаю и повинуюсь... А, кстати, я билет на двадцать седьмое взял, так что жди.