Чёрное сердце 3 часть

— Ага, — криво усмехаюсь, — только нам с Ксафаном придётся, как гадюка ползёт. Так?

— Немного... — заминается Барбатос. — По кочкам, петляя точно заяц, заметающий следы от лисы. — Кряхтя, продолжает хромать к выходу — следую за демоном.

Снаружи демон чуть вздрагивает от грозного рыка Ксафана, который нет-нет, да и заглядывал глазком одной из голов во время нашего разговора.

— Двигайтесь, во-о-он, в ту сторону, — указывает туда, откуда мы примчались... вроде как. Странно, но за время, проведённое в пещере, болото разительно поменялось. Топь подступила ближе, готовая поглотить единственно-выживший островок суши.

Чуть мешкаю:

— Мы как раз приехали...

— Знаю, — отмахивается демон. — В том и сложность круга. Выход там, где вход, но для этого нужно побегать по болотам... Обман зрения! — Поднимает дряблую руку с растопыренными пальцами. Она задаётся индиговым свечением. Ладонь напрягается и от неё будто исходит невидимый, но ощутительный воздушный удар. Уносится далеко к сумрачному горизонту вибрирующей волной. Рядом с нами выскакивает кочка. Чуть в стороне ещё одна. Следующая вздыбливается круто сбоку и ускользает ещё глубже. С полсотни бугорков описывают крюк вокруг болотистой каши размером с футбольное поле. Несколько маленьких юркают прочь от кишащей грешниками драки. Далее зрительно не вижу, но полагаю — тропка прокладывается до самой границы.

— Спасибо! — благодарю с чувством. — Если бы у меня было что-то, принадлежавшее Листате, было проще её искать среди других.

Взгляд Барбатоса грустнеет. Старик отстранённо бубнит, скрываясь в пещере. Появляется через долгих пару минут с маленькой, аккуратно сложенной тряпицей. Руки дрожат — протягивает, как от сердца отрывает:

— Это всё, что есть... Кусочек платья, в котором она была, когда похитили.

— Замечательно! Ксафану будет проще отыскать вашу жену по запаху, — порываюсь забрать, но демон удерживает сухими пальцами так сильно, что усмиряюсь и придаю голосу вкрадчивости: — Сделаю, всё возможное, чтобы найти Листату.

Барбатос медлит, но всё же сдаётся, неопределенно кивая:

— Да, да, да, — стихает задумчивое бормотание. — Вот только последних стражей просто так не пройти. Есть у меня пару подсказок, как их обойти.

— Отлично! — приободряюсь. — Дельный совет, — робко интересуюсь, вспоминая болтовню Суккубус, — или как на первом кругу алмазная гроздь?

— Да, как она... — на лице демона чуть рассеивается пасмурность. — На шестом кругу — город Дита. Там грешники обречены быть призраками в раскалённых могилах. По дороге встретишь Стригов — гончих охотниц...

— Знаю уже, — невольно морщусь, — дочери Суккубус.

— Так и есть! Девять демонесс, пьющих кровь, едящих плоть. Стригов может оглушить певунья.

Барбатос торопится в пещеру и через несколько минут выходит уже с крохотным бутыльком на кожаном шнурке. Прозрачная склянка с бирюзовым листочком, закупоренная тёмной пробкой. Старик надевает артефакт мне на шею:

— Это 'лист певуньи', — поясняет уставши. — Оглушает демонов, правда, действие недолго. Разбей сосуд и... беги.

— Может, лучше демонесс обойти?

Трусом не был, но зачем лезть на рожон? Да и Суккубус советовала.

— Но тогда тебе не добыть 'глаз мандрагоры' и не глотнуть живой воды из купальни 'Бога', — вкрадчиво поясняет старец, будто нерадивому малышу. — Лишь они помогут пройти Злопазухи, отделённые друг от друга валами-перекатами. В центре Злых Щелей зияет глубина широкого и тёмного колодца, на дне которого хоронится последний, девятый круг Ада. Охраняет территорию Астарот, демон отчаяния, одержимости и тщеславия. Здесь ожидает полный набор гадости и мерзости. От зловонного кала, проказы, лишая, истязаний огнём, кипящей смолы, свинцовых мантий до выпотрошенных тел. Только 'глаз мандрагоры' поможет. Ослепит, а вода из купальни 'Бога' придаст сил для сражения, ведь Астарот — демон невиданной мощи, скорости и... управляет шаровыми молниями.

— Кхм... но ведь Астарот на восьмом кругу, — осторожничаю после небольшой заминки.

— Конечно, — механически поддакивает Барбатос. — А 'глаз мандрагоры' охраняет сам Бельфегор, демон-силач, страж седьмого яруса, покровитель одного из смертных грехов — лени. Бородатый монстр с бычьими рогами, огромным хоботом вместо носа, и руками-молотами. На подступах к его логову бурлят кровавые реки с душами. И тебе не пройти круг, если не добудешь у Стригов 'дыхание Морфея'. Оно с лёгкостью усыпит демона. Победить его в бою — нереально. Благодаря купальни, из которой черпает мощь, он так силён, что даже дьявол несколько раз подумает прежде, чем вступать с ним в драку. Вот для этого и нужно 'дыхание Морфея', — досадуя, выдыхает старик. — Оглушишь демонесс 'певуньей', украдешь 'дыхание' и... беги, что есть сил. Если догонят — убьют быстро, жестоко... — резко умолкает, и неопределенно мотая головой, словно расстраиваясь собственным мыслям, скрывается в пещере.

— Спасибо! — ошарашено бубню под нос, ведь как понимаю, прощание только что состоялось. Сжимаю лоскут в кулак, пару секунд рассматриваю бутылёк с загадочным листком. Чудо... спасительное! В прыжке оседлываю Ксафана — пёс возмущенно тявкает, трясёт головами, но получив порцию ласки — треплю загривок каждой, — срывается с места.

Глава 17.

Почти незаметно преодолеваем город Дита. Ксафан словно торпеда даже не огибает бестелесные души грешников — несётся сквозь них. Каждый раз, проходя через очередного, ощущаю ледяное прикосновение. Холодные мурашки высыпают по коже, порой промерзаю до костей. Мозг скручивает, шею сдавливает.

За стенами города пару раз останавливаемся возле водоёма. Чуть переводим дух, пьём и продолжаем путь. Мчимся наравне с ветром и вскоре врезаемся в дубовую рощу. Только сбавляем скорость, удушливая вонь разлагающихся трупов бьёт по носу. Ксафан вжимает головы в плечи, затравленно бросает взгляды по сторонам. С осторожностью лавирует между дубами, нет-нет, да и притормаживая. Остроконечные уши явно улавливают малейшие звуки. Опасения зверя подсказывают: мы добрались до вотчины дочерей Суккубус.

Подаюсь чутью и тоже озираюсь — нехорошее место. По позвоночнику бегает морозец. Сердце замирает и нервно выдает болезненный удар, а после стучит, как очумелое. Часто ловлю себя на том, что сжимаю 'листок'. Давно не видел этого растения, последний раз... даже не помню, когда. Тысячелетие назад, а может, два... В Аду все знают про чудо-певунью: небольшой куст со свёрнутыми в трубочку бирюзовыми листочками. Пока не трогаешь — молчит, а сорви — и получишь звуковую атаку. Это защитная реакция. Точно слезы и крики людей, когда больно, страшно. Вот 'певунья' и голосит будто потерпевшая, правда, оказалось, воздействует только на демонов. Хотя противоядие есть — нужно пожевать растение, но есть пару 'но'. Первое, до него ещё добраться нужно, а это очень сложно, если учесть, как быстро скрючивает от боли и разрыва мозга. Второе, певунья обладает наркотическим эффектом. Пару раз пожевал — подсел. Господин под страхом смертной казни запретил это растение. Его нещадно выдирали по всему нижнему миру, пока не истребили совсем. Недаром никто уже много сотен лет его не встречал. Дьявол не желал оставлять такое мощное оружие против демонов, а узнай кто из врагов про свойства 'певуньи' не преминули бы добыть и использовать.

Сейчас у меня 'граната' и бросить её нужно вовремя, а потом действовать быстро. Растение издает высокочастотные звуки, оглушая и доводя до безумия. Вот только у меня всего листок: насколько его хватит — хрен знает.

— Дружок, — шепчу, непроизвольно всматриваясь в рощу, — ищи стражниц...

Животина чуть приосанивается, но послушно семенит дальше. То тут, то там попадаются обнажённые люди, подвешенные верх тормашками. Окровавленные, с оторванными или обглоданными конечностями. Уже не стонущие, хотя замечаю — некоторые шевелятся. Видать, так накричались, что даже хрипеть нет сил.

Чем глубже, тем больше жертв и тем они расчленённей. Словно уродливые, потрепанные гирлянды на ёлках — десятки, сотни, тысячи изувеченных грешников. Кто с перерезанным горлом, кто с выпотрошенным животом, у кого вскрыты жилы, черепа. Земля коричнево-багровая от крови и кишок, под висельниками вздыбливаются мощные корни.

Деревья-людоеды?!. Непроизвольно морщусь. Мне нет дела до тварей жрущих людей, но часть меня отныне человек и мысль: едят мне подобных, вызывает лёгкое отвращение. Из прошлой жизни знаю: девяносто девять процентов, попавших в Ад здесь неспроста. Заслужили — это их расплата. Я не бог, не судья — просто иду своей дорогой. Поэтому желания бросится на защиту — нет, как, впрочем, и видеть их муки.

Ксафан всё чаще вздрагивает, прядает ушами, вышагивает опасливо. Кхм... Если пёс так реагирует, значит, в роще заправляют поистине чудовища. Радует только, что сердце отчаянным битом отстукивает: 'Витка не здесь!'

Вскоре ряды 'рождественских ёлок' плотнеют, а настроение далеко непраздничное — падает окончательно. В животе сводит, нервный тремор пробивает от каждого постороннего звука.

Ксафан резко сворачивает и, проломившись через заросли нижних ярусов ветвей, выходит на небольшую поляну. Округлую и гладкую как блюдце. Деревья её обступают, точно ограждают от остального мира. Не смея приблизиться, чуть пригибаются на почтенном расстоянии, словно преклоняются королю, ведь посреди — высится огромный, раскидистый дуб. Такой мощный и толстый, что непроизвольно вскидываю голову и едва удерживаюсь, чтобы не присвистнуть. Ствол в несколько обхватов рук, между вторым и третьим рядами сучьев — дупло. Хотелось бы верить, что там 'дыхание Морфея', вот только до него не допрыгнуть — нужно ползти по веткам. На них чередуясь с уже знакомыми 'гирляндами' из людских душ, висят не то коконы, не то кожаные мешки. Проверять, что это есть на самом деле, не спешу. Предчувствие нехорошее и так постоянно хватаюсь за 'певунью', но спешно одёргиваю руку — сразу применять нельзя, время действия короткое.

Аккуратно сползаю с животины, всё также всматриваясь в рощу. Ксафан шумно принюхивается, морды устремлены в разные стороны. Крадучись подхожу к дереву — псина предостерегающе рычит. Шикаю:

— Тихо! — испуганно бросая взгляды. Пёс пристыжено склоняет головы к земле, в глазах столько плаксивого ужаса, что отворачиваюсь. Зверя понять можно — мы на чужой территории, причём откровенного зла. Беспощадного и лютого, недаром сама Суккубус предупредила о кровожадности дочерей.

Цепляюсь за первый сук. Поджилки настолько трясутся, а сердце громыхает, что на миг перевожу дух. Откуда ждать нападения — хрен знает. Здесь всё провонялось гниющими трупами, а так как у страха глаза велики, да слух обострен, мерещится всякое даже на пустом месте. Подтягиваюсь, невольно пересчитывая 'коконы'. Раз, два, три... четыре... пять... Странные мешки, очень похожие на спящих летучих мышей. Перебираюсь на другой сук. Подтягиваюсь выше, уже было заглядываю в дупло — в нём тускло поблескивает стеклянный бутылёк, — как по ходу замечаю ещё коконы. Шесть, семь, восемь... Невольно выискиваю ещё.

Твою мать! Это же Стриги! А где девятый?.. Мысль так стремительно вылетает из головы, точно напуганная птица срывается с дерева. Ксафана опасливо рычит. Грозный лай, скоротечно переходит в жалобный скулёж. Не успеваю одёрнуть ладонь, — тянусь за 'склянкой', — по телу пробегает молния боли. Острая, разящая в самое сердце и мгновенно парализующая до мозга. Свистит воздух и меня одновременно удушливо жалит на шее, в спине.

Перед газами проносятся звёзды... Образы расплываются. Ещё секунда — и лечу вниз.

Точно мешок с картошкой ухаю на землю и вмиг оказываюсь пленённым порукам и ногам тугими путами ловкого охотника. Звуки не издаются — на глотке плотно обосновалась удавка. В спину упирается чья-то нога.

— Сестрицы, — раздаётся надо мной протяжный, пискляво-охриплый голос, чем-то напоминающий звук скрипящего пенопласта по стеклу. — Гости пожаловали... — скрежет перерастает в мерзкий смех, леденящий кровь.

Силюсь поднять голову — жалкая попытка проваливается, но краем глаз замечаю, коконы на дереве шевелятся. То тут, то там распахиваются огромные кожаные крылья мерзкие чудовища и срываются, словно жухлые листья с ветвей. За секунду оказываются на земле уже более в людском обличье, шипят, задрав головы к небу. Совершены в своём истинном безобразии монстров и до жути пугающие в идеальном понимании — сверхзло. От юных дев до старых кляч — одна другой страшнее. Обезображенные лица, тела...

Одна — лысая, но это не единственный недостаток — вместо глаз зияют чёрные пустоты. У тощей настолько выделяются все кости, что кажется, вот-вот переломятся. Толстая неимоверно велика — при каждом движении плоть колышется словно многоярусное желе. У обрюзгшей кожа свисает как у шарпея, груди болтаются, чуть ли не до колен. Самая молодая людоедка — и та состоит из двух. Сиамские близнецы. Ещё одна — циклоповидная, приземистая 'горилла' с руками до земли. Старшая — кособокий горбун.

Стриги — альбиносы с уродливыми телами, ослепляющие белизной и ужасающие кровавыми глазами, испепеляющими лютой ненавистью. Глядят то на меня, то на Ксафана.

— Он мой, — слышу знакомый голос охотницы надо мной. Миг — и остальные стриги уже возле пса. Окружают, неуклюже переваливаясь. Распахнутые пасти неестественно искажаются. Издают протяжные завывания и кривой волной вонзаются удлинившимися, словно шила зубами в Ксафана, так нашпигованного дротиками, что животина отдаленно напоминает дикобраза.

Заорать не получается. Видать, во мне парализующий яд. Давлюсь от натуги... От безысходности готов рокотать, но и этого не дано — даже немые хрипы тонут внутри. Беззвучные рыдания остаются при мне, но каждая слезинка прожигает дорожки, шрамирует и без того разбитое сердце. Рад только беспамятству — оно не заставляет себя долго ждать. Следом за новым ожогом, пробежавшим по затылку, приходит отключка.

* * *

Поднимаю веки ни с первой попытки. Лежу, уткнувшись лицом в землю. Тужусь пошевелиться — никак. Онемение не проходит, себя не ощущаю, меня будто изрядно опустошили от жизни. Мотнуть головой получается едва ли, а так хочется прогнать помутнение.

Когда, наконец, удаётся чуть повернуться и сфокусироваться, вновь зажмуриваюсь. Видеть жалобные глаза Ксафана, безвольной тушкой валяющегося неподалёку, к которому как пиявки присосались белотелые демонессы,— до жути неприятно. Будь проклят слух! Лучше бы его отбило, потому что по ушам режет аппетитное чавканье. Аж до тошноты, как назло застрявшей комом в горле, но сделать ничего не могу — сам ещё обездвижен.

В том, что нас заловили, точно нерадивых мышей в ловушку, виноват я. Понадеялся на свою прежнюю везучесть и силу — вот и получил. Ладно бы сам угодил, так ведь пса подставил. Валяюсь в стороне, в то время как Ксафана поедают Стриги. От собственной никчёмности разгорается ярость. Порываюсь разомкнуть руки и от радости чуть не вою — пальцы начинают двигаться, ощущаю покалывание. Освободиться бы от пут и разбить бутылёк. Совсем недавно он ладони 'жёг', от страха и нетерпения я его чуть не раздавил, а теперь...