Изгнанница

-Не поняла, — опешила Лорисс. — Какой расчет?

-Вот и я не понимаю. Я к тебе с самого начала приглядываюсь, и удивляюсь, — в его голосе отчетливо прозвучали жесткие ноты. — Ты в каком мире живешь?

-Я не понимаю...

-Да тут и понимать нечего. Сердце у тебя есть, или вместо сердца холодный камень? Правду говорят девки, нет тебе веры. Странный ты человек... А может, ошибается Харида, и не человек ты вовсе, а бесчувственная Мара-морочница? Харида старая, а на старости лет и ошибиться можно. В груди-то у тебя сердце бьется, или жаба лежит, холодная, да скользкая, и все нашептывает тебе, как лучше поступить, чтобы шкуру свою спасти? Я, почему сразу и не вмешался, посмотреть хотел, осталось ли в тебе хоть что-то человеческое, способна ты хоть на любовь оглядную ответить? Или наоборот, сопротивляться, как девке и положено сопротивляться, защищая честь свою, до последнего. А ты... Кремень. Холодный, бесчувственный кремень.

-Питер, — она растерялась до такой степени, что губы ее затряслись. — О чем ты? Я не понимаю.

-Не понимаю, — передразнил он.

И вдруг, не успела она сообразить, что происходит, как Питер молниеносно метнулся к ней, схватил ее за распущенные волосы и быстрым движением намотал на кулак. Лорисс пыталась ослабить его хватку, но Питер с силой потянул назад, и голова ее откинулась. От резкой боли она чуть не вскрикнула.

-Не понимаешь, — шипел он ей в самое лицо. Звериный оскал исказил его черты, и без того не особо привлекательные. — Знаешь, что бы я сделал, если бы мою деревню сожгли, убили близких, а мать превратили в рабыню? Я положил бы всю жизнь, землю бы грыз, но нашел бы насильников и убийц, а того, кто за этим стоит, с того света бы достал. Вырезал бы из живого печень и скормил бы ему. Так, чтобы жрал и собственной кровью давился...

-Пусти...

-Есть для тебя хоть что-то святое? Мать, сестры, близкие?... Был же кто-нибудь, кого ты любила? Тебя одну Судьба оставила в живых. Для чего? С девками венки в реку пускать, да с парнями заигрывать? Выжила — и скорее в норку забилась, не трогайте меня, я слабенькая!

-Пусти...

-Да у нас любая девка, окажись она на твоем месте, даже Лилия, несмотря на то, что по сравнению с тобой она березка перед елью — худая, да хлипкая. Собрала бы волю в кулак, и сделала бы все, чтобы отомстить! Не смотри, что Павлина не смогла тебе сегодня ответить. Одно дело языком чесать. А в честном поединке, случись что, она уложила бы тебя на лопатки — глазом не успела бы моргнуть...

-Пусти...

Питер с силой отпустил ее волосы, и голова, обретя свободу, дернулась и больно ударилась о дерево. Закусив губу, Лорисс рассматривала обидчика в упор.

-Мразь ты, а не человек, — Питер брезгливо вытер руку, только что державшую ее за волосы, о штаны. — Спаси Отец, чтоб у меня такая дочь была. Повесился бы на первом суку. Знаешь, что я бы сделал на твоем месте? — Он больно ткнул ее кулаком в грудь. — Приполз бы ко мне коленях, и сказал: научи, Питер, как меч в руках держать, потому что нет мне жизни на этой земле, пока не отомщу я за смерть родной матери! И я бы понял тебя. И вся деревня поняла бы тебя! Ибо святое дело — жизнь положить — а убийцу наказать!

Его глаза горели праведным гневом, щека дергалась. Лорисс стояла молча, затаив дыхание, и не отрывала от него пронзительного взгляда, способного, казалось, и камень обратить в пар.

-Чего смотришь? Не боюсь, — Питер расслабил мышцы лица, и спокойно посмотрел на нее. — Змея-подколодница тоже грозная с виду, а чуть что, хвост подожмет, уползет и следов не оставит. Живи пока. Точнее, пока Харида жива. Что будешь делать, если умрет она, старухе девятый десяток пошел. Думаешь, на ее место встанешь? Мы другую знахарку возьмем. Тебя деревня не примет. Так и будешь изгоем со двора во двор побираться. Умереть с голоду, конечно, не дадим, кусок хлеба найдется кому подать. И рада будешь, чтобы какой-нибудь Лукан приласкал тебя, да поздно будет. В лес пойдешь? Вот там тебе самое место, как лесному зверю в норе жить. Я сказал, что хотел. Не подойду больше. Не трясись.

Питер повернулся, и, не оглядываясь, пошел прочь. Скоро бритый череп последний раз блеснул в свете Селии на пригорке, и скрылся из глаз.

Лорисс рухнула на колени. Страшная смесь из отчаяния, обиды, острой жалости к себе, и пуще всего, смутного предчувствия, что Питер прав, оглушила ее. Глубокое чувство вины безжалостно терзало сердце. Глаза нестерпимо зачесались, и вдруг неудержимым стремительным потоком, первый раз после горестных событий, хлынули слезы. Рот открылся в безмолвном крике. Лорисс пыталась и не могла издать ни звука. Сердце пронзила острая, ни с чем не сравнимая боль. Перед глазами всплыло мертвое лицо Алинки. Но не такое, каким оно было тогда, два месяца назад, а такое, каким оно могло стать теперь — сплошным месивом из черных, жирных мух, на обнажившемся от кожных покровов черепе.

Размазывая слезы и сопли по щекам, Лорисс прокусила губу до крови. Грудь вытолкнула наружу долгий, оглушительный в ночной тишине хрип.

4

Имелось ли определение у той боли, что острыми когтями разрывала тело на части? Сильная? Резкая? Невыносимая? Страшная?

По мнению Дэвиса, их было пять. Пять градаций болевых ощущений.

Первая — просто боль. Она не заслуживала особого внимания. Ее можно терпеть, не принимая в расчет, не делая попыток отрешиться, поставив незначительную преграду между собой и телом. Ты закрываешь глаза, периодически морщась от острой боли в висках. Или аритмии, бросающей сердце из одной крайности в другую. Это обычная человеческая боль. На таком уровне работают дилетанты.

Вторая градация — боль. Не — просто боль, а — боль. Она подходила осторожно, шаги ее тихи и вкрадчивы. Такая подойдет совсем близко, чтобы шепнуть на ухо: я пришла, встречай! Ты можешь проявить силу духа и постараться мириться с ней, прилагая усилия к тому, чтобы сердце не сжималось от режущей боли, желудок не выворачивало наизнанку, а перед глазами не плавали радужные круги. Ты можешь существовать с этой болью. Но работать тебе будет сложно.

Между второй и третьей градациями — лежит целая жизнь. А иногда — и смерть. Чаще всего, смерть.

Подумать только! Наивным мальчиком, лет... много назад.

С годами перестаешь выставлять напоказ собственный возраст. Пусть это останется уделом Властителя Крови, будь он трижды... Хотя наверное за то время, что он существует его проклинали тысячи раз. Что ему до проклятий тех, кто занимает низшую ступень?

Заявляя о своем возрасте, Дэвис предпочитал лояльное "так долго люди не живут". Для умных людей вполне достаточно. А глупцы пусть довольствуются сплетнями. Чем больше домыслов вьется вокруг тебя, как ночные бабочки возле круга огня, тем лучше. Пусть недооценивают враги и переоценивают друзья. И пусть не будет правы ни те, ни другие.

Дэвис улыбался, разглядывая свое отражение в зеркале. Возможность побаловать собственное самолюбие роскошной одеждой из синего бархата, отороченного золотыми нитками — малость. Особенно если вместе с мягким на ощупь материалом душу грело осознание того, что весь мир у тебя в кармане. Только тот карман потайной и до времени зашит суровыми нитками. И чтобы их разорвать придется резать пальцы до кости.

Отражение в зеркале улыбнулось Дэвису. Его губы привычно шепнули имя демона. Словно воочию Дэвис представил себе заброшенный колодец в замке Бишоф. В ответ на его мысли зеркало дрогнуло. Дэвису нравилось до последнего смотреть в глаза своему отражению. Нравилось совершенное, неиспорченное ничем выражение абсолютного ужаса, что появлялось за миг до перемещения. Потому что в следующий миг исчезало и зеркало, и отражение, и комната в башне Белого города.

Замок Бишоф был охвачен огнем — на фоне ночного неба зрелище поистине завораживающее. На булыжной мостовой тлели остатки некогда богатой домашней утвари, тут же лежали обгорелые человеческие тела. Из распахнутых внутренних ворот навстречу Дэвису вырвалось на свободу обезумевшая от огня отара. Из боязни запачкаться, Дэвис отступил к самой стене, пропуская десятка два животных — наверняка все, что осталось от многочисленного стада.

Солдаты Елизара постарались на славу: площадь у входа в центральное здание замка напоминала скотобойню. Судя по всему бой закончился недавно, некому было перевязать раненных и добить тех, кто сражался на стороне противника. Но вездесущие бойцовые собаки — Дэвис видел в наступающей темноте их оскаленные морды — подбирались ближе. Запах крови оказался сильнее воспитанного с малолетства чувства подчинения. Все как у людей, стоит хозяину дать слабину — слуга тут как тут. Дэвис перешагнул через тело. Он не смог бы с уверенностью сказать, был ли человек с торчащим в боку кинжалом живым — трупы лежали вперемешку с теми, кто еще мог дышать. Стоны, мольбы о помощи, предсмертные хрипы, ругань, все перекрыло утробное рычание голодных животных. Дэвис на ходу оглянулся: две собаки не поделили между собой практически разрубленное пополам тело — а уж казалось бы хватит на всех. Но для них, как и для бывшего раба не существует никаких потом, а есть только сейчас.

Кое-где в окнах центрального здания, куда направлялся Дэвис, появлялись огненные сполохи, но до настоящего пожара, когда рухнет прогоревшая крыша было еще далеко.

Круглый зал встретил Дэвиса шумом, далеким от благородной тишины вековых стен, или хотя бы от звука прилежного повторения его шагов. Девица кричала так, что закладывало уши. Как будто в том, что ею пытался овладеть огромный рыжий мужчина, было что-то противоестественное. Картину, правда, несколько портили двое других, державших распятую на широкой лавке девицу за руки, но, в конце концов, может это была та самая толика, что мешала им почувствовать себя победителями в полной мере. Девица кричала без умолку, и у Дэвиса невольно сложилось впечатление, что ей не требовалось переводить дух.

-Да заткни ей рот! Юбку, юбку на голову натяни, она и орать перестанет! — крикнул тот, кто был первым. И Дэвис склонен был с ним согласиться.

Мужчины были слишком увлечены. Дэвис подошел опасно близко, прежде чем его заметили.

-Простите, что отрываю вас от увлекательного занятия, — Дэвис мог позволить себе оставаться вежливым, — но я хотел бы задать вам один вопрос...

Дэвис не договорил. Зычный голос стал для насильников равносильным звуку грома. Тот, кто держал девицу, высокий рыжий мужчина отпрянул так шустро, что не успел Дэвис и глазом моргнуть, как в его руках оказался обнаженный меч. Неплохой воин, отметил про себя Дэвис, потому что хороший, вряд ли позволил кому бы то ни было подойти так близко. Развлечения развлечениями, но мастерство — его не пропьешь. Хотя, сколько выпить, конечно. Товарищи рыжего — один с черной окладистой бородой, второй со шрамом, пересекающим щеку, запоздало опомнились. Пока они искали предусмотрительно отстегнутое оружие, девица воспользовалась неожиданной свободой. Подхватив юбки, она мгновенно скатилась с лавки и метнулась в темный угол.

-Тьма возьми, — рыжий разглядел, наконец, что Дэвис один. — Какого хрена ты забыл здесь? Жить надоело?

-Жить? — Дэвис не сводил глаз с меча, еще не приведенного в порядок после боя. И это наблюдение тоже не было в пользу война. — Возможно. Но поверь мне, тебя, в первую очередь должен интересовать другой вопрос.

Рыжий сделал шаг вперед и остановился, держа меч на уровне живота Дэвиса.

-Вопрос? И какой интересно? — Рыжий откровенно усмехнулся. Судя по быстрому взгляду, которым тот окинул новоявленного противника, он сделал для себя еще один вывод: мало того, что незнакомец один, да еще и без оружия. Теперь рыжий ничего не имел против того, чтобы мило развлечься перед тем как убить безоружного. В темных глазах Дэвис увидел нереализованное возбуждение, на этот раз от предвкушения скорой победы.

-Тебе, правда, интересно? — Дэвис поднял брови, наблюдая за тем, как товарищи рыжего, как тараканы расползлись в стороны, взяв таким образом его в тиски. Видимо, на тот случай, если у него окажется козырь в рукаве.

-Правда, — рыжий с удовольствием подыграл ему.

-Не могу не удовлетворить... твою любознательность. Прежде всего тебя должен волновать вопрос собственной безопасности.

-Много говоришь, говнюк, — подал голос чернобородый, и Дэвис понял, что оставит его напоследок. — Кончай его, Фадей...

-И кого я должен бояться? — Ноздри у рыжего раздувались, как у породистого жеребца. — Тебя?

-Наверное, в первую очередь, — Дэвис пожал плечами, — себя. Будь ты умнее, не оказался бы в это время на этом месте...

Откуда-то сверху, врываясь в интеллектуальную беседу, послышались крики, звонкий лязг оружия, и что значительно хуже — шум набирающего силу пожара.

Человек со шрамом, тоже расслышал гул разгорающегося огня. Это подстегнуло его — лишенная артистизма душа терпеть не могла долгих разговоров. Нож, который он бросил в Дэвиса, пролетел буквально рядом, едва не задев плечо. Он даже успел удивиться, ибо только природная реакция спасла его от неминуемой раны. Одновременно с ножом, словно предугадывая неизбежный промах, рыжий сделал выпад вперед. Но расстояние все же было недостаточным, чтобы с размаху вонзить меч в грудь Дэвису. Он отшатнулся. И не дожидаясь, пока рыжий будет действовать быстрее, шепнул одно только слово.

Сознание привычно отступило, оставив тело наедине с Болью. А на первом плане, как раз перед обнаженным мечом возник тот, кто любил называть себя Злым Гением.

Уже наблюдая за тем, как его тело медленно отступает в угол зала, подальше от предстоящего боя, Дэвис думал о том, что сделал правильный выбор. Можно было вызвать Белое Пламя — демона, лишенного материального воплощения, тому хватило бы мгновенья, неразличимого обычным зрением, чтобы поединок закончился, но Злой Гений застоялся без дела. Слугу, как собаку требовалось кормить. К тому же, Дэвиса ожидало зрелище, завораживающее своей красотой. Он готов был ради этого пожертвовать теми мгновеньями, что отсчитывало неумолимое время.

Даже у Дэвиса, придерживающегося в любовных играх традиционных направлений, захватывало дух каждый раз, когда приходилось лицезреть Злого Гения. Человеческой назвать ту красоту, которую избрал он для материального воплощения, язык не поворачивался. Отливающие серебром волосы, прямой нос, хищно очерченные губы и глаза, в которых светилась — жажда убийства? — нет, вдохновение. Все, взятое отдельно, было объяснимо и рассудочно, но слитое воедино рождало странное ощущение. Смерть? Да, но с безусловным дополнением — красивая смерть.

В первое мгновение рыжий дрогнул. Но, как показалось Дэвису, не столько из-за неожиданного появления демона, сколько из-за крика, что вырвался у чернобородого. "Колдун!" — громкий крик эхом затерялся под каменными сводами.

Надо отдать должное рыжему — он остался воином до конца.

Злой Гений встретил откровенный выпад рыжего с присущей ему простой — рукой. Только закаленный металл вдруг оплавился, словно в него ударила молния. Короткое шипение — как от разогретого в печи меча затем опущенного в студеную воду. Скорее почувствовав, чем разглядев неладное, рыжий сделал шаг назад. На мече отчетливо виднелась вмятина с огненно красным краем, темневшим на глазах. Рыжий по инерции, еще не веря своим глазам, со всего маху попытался нанести Злому Гению в идеале страшный рубящий удар. Демон не отступил. Коротко взмахнув рукой, он сжал острие прежде грозного оружия и под трепетными длинными пальцами металл плавился, как мягкий воск.