Перемирие

— Ах, ты!..

Я нагнулась, зачерпывая рукой холодный рассыпчатый снег.

— Не попадешь, — сказал Ворон.

— Посмотрим, — пробормотала я, — И вообще, сама знаю.

О, да, я промахнулась, зато он снова в меня попал.

— Что-то ты развеселился, — сказала я, — Знаешь, как ты себя ведешь?

— Как?

— Как самый распоследний харадай (звание рядового у Воронов)! — крикнула я, со смехом, кидая в него пригоршню снега, — Ты совсем с ума сошел, что ты делаешь?

Я прыгнула в сторону, с хохотом уворачиваясь от его объятий, но — увы и ах! — Ворон был слишком быстр для меня. Он поймал меня в объятия, обнял за плечи и прижал к себе. Я обхватила его под плащом за талию и уткнулась лицом в металлические кольца кольчуги. И закрыла глаза.

— Послушай, — промурлыкал над моей головой голос дарсая, — хочешь, я вымоюсь?

Я вздрогнула от неожиданности. В первый момент я не совсем поняла, о чем он.

— Ты шутишь? — протянула я, когда до меня дошло.

— Нет.

Я немного помолчала.

— Ты забудешь, — сказала я, наконец.

— Не забуду.

— Спорим?

Он только усмехнулся. Но продолжить этот разговор нам не дали, впрочем, я особенно и не жалела, разговор наш был не слишком содержателен. Почему-то всегда рядом с мужчиной, который меня привлекает, я утрачиваю способность здраво мыслить и вообще соображать. Как правило, я в таких случаях я несу всякую чушь, как курица-несушка, но в этот раз я свою чушь даже высидеть не успела.

— Простите, — раздался позади меня низкий женский голос.

Я оглянулась, разнимая руки и высвобождаясь из вороньих объятий. И замерла.

Она стояла возле невысокого раскидистого дерева с кривыми темными сучьями, закутанная в длинный шерстяной плащ, когда-то видимо красный, а сейчас выцветший пятнами. На фоне темной стены из грубого камня и заснеженного двора ее тонкая фигура в плаще с накинутым капюшоном казалась неожиданно яркой, как мазок алой краски на белой бумаге. Она словно возникла из небытия, только что ее не было, и вот она стоит и ждет чего-то — странная, словно в воздухе нарисованная фигура...

— Простите, — сказала она, — Ведь вы южане? Прошу вас. Это займет всего минуту.

Дарсай легонько сжал мое плечо. Я медлила. Тогда она откинула капюшон.

Мой капюшон еще раньше, во время наших дурацких игр, сполз с моей головы, являя серому дню лицо Лорель Дарринг, воплотившейся через шестьсот лет после смерти в той, которая даже не являлась ее прямым потомком.

Итак, она сняла капюшон. Я удивилась, она — нет. Ни мое лицо, ни мои волосы не показались ей знакомыми, и я понимала — почему. Это было столь же очевидно, сколь и невероятно, ибо что было такой, как она, делать на крайнем Севере, на самой границе человеческих земель с нильфскими. Южанка. Молодая девушка, может быть, даже моложе меня. Нежное, чайно-смуглое овальное лицо, красиво очерченные скулы, маленький подбородок, ямочки на щеках, большие карие глаза под пышной каштановой челкой. Волосы ее были подстрижены очень коротко, по-мужски. В левой ухе была изящная маленькая сережка с красным камешком.

Карие глаза печально смотрели на нас, губы маленького, ярко накрашенного рта были плотно сжаты. Она ждала. Потом усталым движением слегка наклонила голосу и снова сказала своим низким хрипловатым голосом:

— Прошу вас...

Я коснулась руки дарсая, сжала его обтянутые кожаной перчаткой пальцы, выпустила его руку и пошла к девушке. Ворон остался на месте, и я была этому рада. На расстоянии, конечно, не видно, кто он такой, но вблизи того непобедимого факта, что он не человек, ведь не скроешь.

Я подошла и остановилась перед ней, засунув озябшие руки за пояс, стягивающий мою безрукавку.

— Меня зовут Озрика, — сказала она медленно, — Я хотела попросить вас.... Не могли бы вы передать письмо господину Марлу?

Какое лицо... Я смотрела на нее и поражалась. Ее ровная смуглая кожа словно светились изнутри. Глаза по величине были сходны с вороньими. Это лицо казалось вылепленным рукой скульптора, а не сотворенным природой, ибо природа сама по себе не пропорциональна. Какие благородные черты...

— Прошу вас, — повторила она, наклоняя голову и ударяя на слове "прошу".

Полы вылинявшего красного плаща разошлись, тонкая рука в ярко-алой вязаной перчатке, доходившей до локтя, протянула мне небольшой белый конверт. На пальце ее я заметила кольцо. Я взяла конверт и повертела его в руках, пристально глядя на нее. Сначала я решила, что это и есть пресловутая подружка Марла, но... Нежное пропорциональное лицо. Изящная кисть с тонкими, как у девочки, пальцами. Перчатки, связанные из шелковых нитей, цена которым по три бриллианта за моток. Такой плащ вполне могла бы носить крестьянка, но перчатки — нет. И кольцо. Это было не просто ювелирное украшение, которое мог бы подарить ей Марл. Старинное крупное кольцо из потемневшего золота, непохожее на нынешние изящные изделия, настоящая фамильная драгоценность. Цвета ее одеяний наводили на мысль — уж не Алая ли это властительница? Но — с темными волосами?

— Вы здешняя? — спросила я.

Она невесело рассмеялась и взъерошила свои короткие каштановые волосы.

— Нет. Разве вы не видите?

Я кивнула. Видеть-то я видела. Но ничего не понимала. Впрочем, так ли уж обязательно мне было это понимать? У меня и своих проблем было достаточно. А эта девушка, явная южанка и из благородной семьи, была не моей проблемой.

Позади послышались голоса, говорившие что-то неразборчивое. Я оглянулась. Из дверей караулки выходили стражники в зимних, на вате, куртках и останавливались под карнизом, прикуривая друг у друга. На нас они не смотрели.

— Мне пора, — быстро сказала Озрика приглушенным голосом, — Спасибо вам.

Она двумя руками одела снова на голову глубокий капюшон, совершенно скрывший ее лицо, завернулась в плащ и, кивнув мне, быстрыми шагами пошла куда-то вбок, за здание крепости. Я смотрела ей вслед. Рыхлый снег, казалось, нисколько не мешал ей, она шла так же твердо, как по паркетному полу. Ее походка чем-то напомнила мне походку Ольсы.

Когда она скрылась за углом, я повернулась и пошла к своему спутнику. Крепость пробуждалась. Ночная смена, четыре коренастых бородатых стражника, опираясь на пики, медленно поплелись к воротам, переговариваясь на ходу и сплевывая крошки табака в рыхлый снег. Высунувшись по пояс в приоткрытую дверь, молодой парень в одной рубашке что-то крикнул ночной смене и захлопнул дверь. За углом здания тоже слышны стали голоса.

— Пойдем? — сказала я, подойдя к Ворону.

— Пошли...

Путаясь в снегу, мы вернулись к центральному крыльцу, поднялись по скользким обледеневшим ступеням. С трудом я отворила тяжелую резную дверь (дарсай и не подумал помочь мне, у Воронов вообще вежливость по отношению к женщинам как-то не в ходу). В холле еще горели свечи, отражаясь в зеркалах и лепной позолоте. На лестнице сидела кошка и умывалась, облизывая лапы и морду.

— Кто она? — спросил вдруг дарсай.

— Не знаю.... По-моему, я начинаю выступать в роли почтальона.

— В роли свахи, — усмехнулся дарсай мне в спину, — Это письмо, наверняка, любовное послание.

— Что ты знаешь о любовных посланиях? — пробормотала я почти про себя, но слух у него был хороший.

— Столько же, сколько и ты, я думаю, — промурлыкал его голос у меня за спиной.

— Ха. Как смешно.

Ворон догнал меня и, просунув руку мне под плащ, обнял меня за талию. Сильная была эта рука, и объятие ее было таково, что я просто таяла, как воск на жарком солнце.

— Увидят, пусти меня...

— Drado estreto (пусть видят), — отозвался он.

— Это тебе пусть, — пробормотала я, — Хотя, действительно, пусть...

На площадке третьего этажа мы остановились.

— Пойдешь завтракать? — спросила я, поворачиваясь к нему.

Он присел на перила, скинул капюшон и снял шлем. Надев шлем на колено, он провел обеими руками по растрепанным волосам. Что-то ужасно юное было в нем, что-то совсем мальчишеское; я смотрела на него, и губы мои складывались в невольную улыбку.

— Что ты спросила?

— Ты завтракать пойдешь? — повторила я, улыбаясь, но в улыбке моей появился легкий привкус горечи — я знала, что он скажет.

Он помотал головой — нет. Так я и знала, ей-богу. Вряд ли он много ест, он уже и не испытывает потребности в еде. Это на вид он был как мальчишка в тот миг, а на самом-то деле он был уже одной ногой в мирах духа. Далеко зашедшие по этому пути теряют интерес ко всем проявлениям физического мира, или, если говорить словами мудрецов, души, жаждущие свободы или освобожденные, не любят ничего мирского и не ищут чувственных удовольствий.

Его возраст.... О, его возраст, он мучил меня, это правда. Меня мучило даже не то, что он должен был умереть раньше меня, а само сознание его физической слабости, беззащитности тела, которое дух бросает на произвол судьбы.

— Что-то ты притихла, — сказал он, улыбаясь открытой мальчишеской улыбкой.

Я смотрела на эту улыбку и молчала. Иногда... иногда любовь доходит почти до физической боли; иногда любовь причиняет такую боль, что хочется плакать. Отчего? Я не знаю, знаю только, что это так.

— Куда ты пойдешь? — сказала я, чтобы что-то сказать, не молчать же перед ним, — К себе?

— Да, — сказал он, — Может быть, ты зайдешь потом? Я хочу знать, чем кончиться эта история с любовными посланиями. Зайдешь?

Я слегка улыбнулась.

— Может быть.

— Так зайдешь?

— Ладно.

Он соскочил с перил, держа шлем в руке. Я шагнула к нему, подняла руки ему на плечи, привстала на цыпочки и коснулась губами его сухих губ. Совсем слегка коснулась — что ему наши дурацкие поцелуи, а мне так хотелось его поцеловать, хоть вот так, чуть-чуть.

На этом мы и разошлись.

Любовь. Странное это слово, и много странного таится в его смысле, много необъяснимого. Любовь. Я не романтична, в сущности, я не понимаю, что романтичного может быть в том, что причиняет такую боль. Боль груба, и романтики в ней нет ни на грош... Любовь. Я шла по коридору и размышляла об этих людях, которые мучили здесь друг друга — из-за любви. Озрика, несомненно, была благородного рода, и породниться с ней вряд ли зазорно было для Эресундов. Уж дочь благородного семейства я как-нибудь смогу отличить от крестьянки. Так из-за чего все неприятности и скандалы?.. И еще, почти не осознавая этого, я думала — о себе, о далеких днях и далеких землях, где лес растет лишь на берегах рек, где травы вздымаются по пояс, где пахнет пылью и солнцем, где зимой лишь желтеет листва, и птиц становится больше, потому что они сбегают из холодных краев на юг, поближе к теплу. Как любит шестнадцатилетняя девочка — глядя снизу вверх на любимого, когда он для нее весь мир и даже больше, когда она не может понять его недостатки, увидеть его ошибки, когда она не может вести себя с ним на равных. Как это было давно, но это — было. Такая любовь — была. И только когда я сама заняла его место во главе отряда, я поняла, как часто он ошибался — и в жизни, и в любви. Но все же его место — в моем сердце. И пока сердце это не умолкнет, он будет там... Любовь. Любимая птица — ворон. Оттого, что созвучен он с названием тех, кто на собственном языке зовет себя Karge. Ворон мой — говорю я тихо. Ворон мой. Н-да. О любви можно говорить, но только когда она кончилась уже, можно говорить, вспоминая. Но невозможно говорить о любви в настоящем времени, ибо слов не находится. Так я думала, когда шла по коридору третьего этажа Ласточкиной крепости, словно не было у меня больше тем для размышлений.

Комната Марла ни звуком не отозвалась на мой настойчивый стук. Было уже время завтрака, коридоры были пусты. Я пнула напоследок дверь и направилась в столовую. Я не совсем представляла себе, как буду передавать это дурацкое письмо при Ольсе и всех прочих представителях клана Эресундов.

Я открыла дверь и вышла на балкон. Против моих ожиданий завтракать еще не начинали, в комнате почти никого не было, только Ольга и Гельда шептались о чем-то в конце стола, да возле лестницы стояли Ольса и Марл. Все четверо были уже в трауре, хотя Лейла и не считалась официально членом семьи.

В черном Ольса выглядела как-то странно. Непривычно. На ней было платье из черного бархата, самого простого покроя, с прямой юбкой и с рукавами до локтя. Честно говоря, черное ей невероятно шло, Ольса от природы была бледна, и белоснежная ее кожа словно светилась на фоне черного бархата. Марл был выше ее, правда, не намного. Это был парень двадцати двух лет, широкоплечий и узкобедрый, с гибкой стройной фигурой, со смазливым лицом. Льняные вьющиеся волосы распадались на две стороны округлого лица с загорелыми щеками, небольшим носом и голубыми глазами. Далеко не урод, но, по мне, это была какая-то кукольная красота — как целлулоидный пупс. Пухлые губы, ясные голубые глаза, льняная челка. Мечта любой девчонки, но только пока ей не исполниться тринадцать. Потом мы все начинаем мечтать о более качественных экземплярах.

Я и видела-то его до этого раза два, не больше, но зато успела выслушать о нем немало сплетен, и уже составила о нем свое — не слишком лестное — мнение. Хотя, может, я была несправедлива.

Ведь я принадлежала к иному миру, так непохожему на этот, где правят женщины. Стереотипы мужского мира так же владели мной, как и любым южанином-мужчиной, хоть мне и неприятно было признавать это.

Да и выросла я в таких вольных условиях, что проблема Марла, вынужденного подчиняться своей сестре, казалась мне довольно глупой. Мне-то всегда казалось, что подчиняются другим только те люди, которым не хватает сил самим определять свою жизнь.

Понимание — такая непростая вещь, иной раз мне кажется, что проще долететь до звезд, чем людям разного воспитания понять друг друга. Н-да...

Я замелила шаг и остановилась у верхних ступеней. Они не обращали на меня внимания.

— Она прекрасная, благородная девушка, — говорила Ольса, зло щуря глаза, — А ты поступаешь с ней, как последний подонок, морочишь ей голову, а потом бежишь к своей шлюхе. Я требую, — говорила она все громче, звенящим голосом, — слышишь, я требую, чтобы ты прекратил это раз и навсегда.

— Да плевать мне на твои требования! — крикнул Марл ей в лицо (Ольга и Гельда оглянулись и на миг затихли, но тут же шушуканье их возобновилось), — А шлюха — это твоя Мила. Она вешается и на меня, и на Рида из Орла, и на лорда Габра.

— Я не намерена это выслушивать, — пробормотала Ольса.

Ольса взлетела по лестнице в единый миг. Даже не взглянув мне в лицо, она обошла меня и вышла, громко хлопнув дверью. В наступившей тишине слышен стал приглушенный шепот Гельды:

— Нет, теперь я, теперь я!

Марл постоял на одном месте, засунув руки в карманы брюк и угрюмо оглядываясь вокруг. Потом повернулся к столу, за которым толкались и тихо смеялись его младшие сестренки. Я стала спускаться, прыгая через две ступеньки.

— Эй, Марл!

Он оглянулся. Расстроенное и обозленное его лицо изменилось (о, великая школа светской жизни, ты любого способна воспитать!), приняло обычное спокойное выражение, пухлые губы небольшого рта сложились в вежливую улыбку. И протягивая ему конверт, я подумала: и что, интересно, Озрика нашла в нем? Он, конечно, ничего, но она выглядит в тысячу раз благороднее этого красавца.