Заиграл рожок на стене, призывая всех подниматься наверх. Мужчины просыпались мгновенно, секунда — и они уже спешат рассредоточиться, на ходу проверяя, все ли на месте. Ряды защитников сильно поредели, но большинство из них было ранено, а не убито, что давало надежду на их выздоровление. Кучи камней, наложенные вдоль стены, пропали и снизу поднимали новые, чтобы их можно было скинуть на головы нападающим.
Заместитель Лайница, темноволосый худой Петер Штрауб, указал нам четверым на места, где надо было стоять — за ночь здесь положили камни и появилась возможность целиться стоя, не опасаясь получить стрелу в глаз или горло.
— Для вас натаскали, — пояснил он. — Как латники пойдут, то кроме вас никто их не задержит.
— Хорошо положили, — похвалил Лукас, конопатый парень с соломенными волосами, лягушачьим ртом и зелеными глазами. На вид он был тощ, как палка, и жилист, а за время осады и вовсе усох, только глаза поблескивали, как у кошки.
Латники пошли с утра, держа топоры на длинных ручках наперевес и угрожающе потрясая ими. Оставшиеся за чертой обстрела орали и махали мечами, но дальше не делали и шагу.
— Ну, помолимся Господу нашему, чтобы он даровал нам победу, — негромко произнес Гунтер, темноволосый невысокий парень с широченными плечами и сломанным носом, взводя свой арбалет. — Первый слева — мой.
— Беру второго слева, — Лукас тоже натянул тетиву. — Густав?
— Того возьму, что во втором ряду высокий. Марта?
— Правого, с топором на плече. — Я тоже выбрала цель.
— Бей!
Четверо из десяти упали, зато остальные пошли быстрее. Как медленно крутится эта ручка...как медленно вращается вороток...как все медленно...
Мы успели сделать и по второму выстрелу, еще четверо полегли на дорогу, но осталось двое и мы уже не успеваем перезарядить арбалеты... Гунтер подскочил и понесся вниз, крича, чтобы открыли ворота, за ним помчался Лукас, а у ворот уже сбились стражники в погнутых доспехах, горожане в грязных куртках с топорами и клинками в руках.
Гунтер успел перезарядить свой арбалет и ничего не ожидающий латник получил болт из щели ворот прямо в грудину, куда он ушел почти по самый хвост. Второй латник угрожающе ринулся вперед, но арбалет Лукаса выплюнул свой болт ему в верхнюю часть туловища, пробив панцирь где-то у ключицы. Все налегли на ворота, закрывая их изнутри, а снаружи слышался бессильный вой оставшихся в живых мародеров.
До вечера нападений не было, изредка постреливали лучники, но они легко ранили троих, не причинив особого вреда. Вечером осаждающие развели костры и расположились вокруг, то и дело скандаля и ругаясь между собой. Но стычки быстро прекращались, оборванные умелой рукой и никаких потасовок и расколов в стане врага, как мы надеялись, не произошло. Зато ночью город обстреляли стрелами с огнем и выгорело два сарая, которые не успели потушить. Остальные пожары затушили во-время подоспевшие жители.
Утро застало нас всех в дыму от сгоревших сараев и жутких воплей со стороны лагеря осаждающих. Там собрались все оставшиеся в живых — около шестидесяти человек и перед ними держал речь предводитель. Все на стенах притихли, но тут можно было и не гадать о смысле его речи — скорее всего он призывал навалиться и разом покончить со всеми в городе, не щадя никого. Безусловно, все согласились, что надо уничтожить упрямцев, но идти под стрелы и болты пока никто не собирался. Трупы и тяжелораненые лежали везде, а уж на подступах к воротам их было особенно много и по жаре уже начинал стелиться жуткий сладковатый запах смерти. До полудня осаждающие только собирались с силами, болтались вокруг стен и даже притащили целый бочонок вина, который тут же и распили, грозя нам издали пиками и клинками. Под вечер самые смелые и пьяные решили взять ворота нахрапом, но оставили на дороге еще шестерых и отошли подальше. Ночь выдалась звездная и стрелки попытались опять обстрелять Варбург огнем, но их заметили издали и заставили повернуть назад, пригвоздив одного к земле. Утром следующего дня осаждающие осмелели и, собрав все щиты, построили очередную "гусеницу", которая медленно потащилась к воротам.
— Матерь Божья, — вздохнул рядом Лукас — Когда же они все передохнут наконец?
— Плохо стреляешь, Лукас, мажешь постоянно, а они и бегают с твоими болтами в заднице! — поддел его Густав, выковыривая крошки из бороды.
Парень хотел огрызнуться, но передумал и уставился прямо перед собой, положив подбородок на ложе арбалета.
— Чего сидишь, бей их, — ткнул Густав Гунтера, который прицеливался, ища мишень. — Авось, прошибешь щель!
Гунтер спустил тетиву и болт ушел, вонзившись в толстый щит.
— Опять впустую, проклятье на их головы! — ругнулся он. — Сейчас я сбоку зайду, с башни, там хоть по ногам можно бить!
— И правда, — согласилась я. — Пошли туда, по ногам вдарим!
Двоих мы вышибли сразу — один стреляет, второй заряжает, чтобы сразу спустить тетиву, когда откроется кто-то из "гусеницы". Получился неплохой прием, Гунтер показал мне большой палец и я кивнула. Отлично!
Потом мы промахнулись и болты ушли в щиты и землю, но ударили Лукас и Густав, а за ними лучники. "Гусеница" затопталась на месте, потом из-под щитов вывалились раненые, а остальные двинулись вперед.
Мы с Гунтером снова прицелились вдвоем, но зацепил одного лишь он, я стреляла вниз и попала в щит. Проклятье, они же дойдут до ворот!
— Марта, Марта, смотри! — Гунтер показывал на дорогу, над которой клубами поднималась пыль. — Кто-то еще скачет по дороге, не дай Бог, если им подмога!
Те, кто оставались за линией обстрела, тоже заметили клубы пыли, но вопреки нашему ожиданию, не побежали навстречу, а стали разбегаться в разные стороны, прихватывая кто что мог. Из пыли вылетели первые всадники, одетые в одинаковые кожаные куртки и кольчуги, вооруженные пиками и, пришпорив лошадей, стали гоняться за разбегающимися мародерами, а вылетающие следом за ними на полном скаку помчались по дороге к воротам. "Гусеница" остановилась, распалась на людей, которые побросав щиты, пытались скрыться от всадников, но это уже было поголовное истребление, на которое смотреть было неинтересно.
— Господи, мы дождались герцогских солдат, фрау Марта, вы слышите?
— Слышу, Гунтер, — я села и привалилась спиной к ограждению стены, закрыв глаза. — Мы выстояли.
Внизу слышались радостные вопли, снаружи орали и требовали открыть ворота, на луговине шли редкие стычки с бандитами, не пожелавшими быть убитыми в спину, а в голове не было ни единой мысли. Хорошо, что все закончилось и я осталась жива, теперь можно подойти к Фрицу и попрощаться с ним, пока жара не тронула его. Только вот немного посижу, незачем мне кидаться под ноги герцогскому отряду, визжа от радости, может, потом посмотрю на них вблизи, но не сейчас...
— Фрау Марта, вы все так и сидите здесь? — улыбающееся лицо Лукаса с оттопыренными ушами смотрелось довольно забавно, если не знать, как он стоял на стене, выбирая очередную точку прицела. — Я разбудил вас?
— Да, я задремала немного. Спасибо, что толкнул, надо идти домой отсюда.
— Фрау Марта, мы с Гунтером идем свои болты собирать, пока мертвецов не закопали. Идемте с нами, если что — поможем вырезать их. Железо денег стоит, а я больше тридцати болтов израсходовал, жалко, если все пропадут.
— Собирать болты? Вырезать из...них? — я махнула в сторону поля.
— Ну да, не оставлять же болты там, — парень не понимал моих колебаний, все ценное должно быть собрано с поля боя, а болты тоже имеют ценность.
Я потратила около пятидесяти болтов, покупать новые будет накладно, а одна я никогда не пойду на это поле, да еще и вырезать из трупов...бр-р! Если парни сделают это, то хорошо...
— Да, ты прав. Пошли собирать болты.
Что-то валялось на земле, что-то торчало из тел, раскинувшихся в самых разнообразных позах по дороге и луговине, мы обходили павших и выдергивали железные смертоносные стрелки. Парни между делом обшаривали тела, переговариваясь между собой и пряча добычу. Болты глухо звякали в мешке и я думала, что их еще надо отмывать от крови, прежде чем убирать в кладовку.
— Эй, парень, чего собираешь? — тень от всадника накрыла меня и я молча показала очередной болт, выдранный из мертвеца. — Болты? Арбалетчики в городе есть?
Мужчина спешился и начал обшаривать труп, срывая с него то, что ему показалось ценным. Блестевшее на пальце кольцо с красивым розовым прозрачным камнем и мелкими золотыми розочками вокруг не желало слезать и он, вытащив здоровый нож, ловко отсек палец, сдернул кольцо и спрятал его. Палец отлетел в сторону, как ненужная вещь.
— Парень, слушай меня, — вполголоса продолжил мужчина, — наш епископат объединился с Кобургским, который уже подмял под себя Норсет и Рейхен. Надо всеми встал епископ Кобургский, слышал о таком?
Примерно полгода назад...
— Курт, мы живем в Айзенштадтском герцогстве, а не в Кобургском и у нас пока что подобное не происходит, — Фриц сидел с Куртом в столовой, потягивая пиво из больших кружек.
— Ты слишком глубоко осел в мирной жизни и перестал интересоваться делами вокруг себя, — укорил Курт мужа, сдувая пену. — Наша церковь молчит тогда, когда ей это выгодно, и начинает свои выступления тоже для своих интересов. Разве предавали анафеме тех, кто жег деревни и убивал людей просто так, ради забавы? Но все церковники ополчились на мелкого графа, когда тот потравил на охоте монастырские угодья и заставили его платить за это да еще и не раз. Наши стычки с монастырскими прошли незамеченными только потому, что мы не объявляли себя во всеуслышанье, а то епископат живо наложил бы свою лапу на вольности герцога Айзенштадтского и его отряды, которые потихоньку щипали, что где плохо лежит.
— Епископат в нашем герцогстве независим и принимает решения, сообразуясь не только с собственной выгодой, но и выгодой для всех земель в целом. Упертость епископа Кобургского уже вошла в поговорки среди населения Тевтонии и Саксонии. Одно его порицание прелюбодейства чего стоило! Можно подумать, что показательной казнью того несчастного оно будет искоренено! — Фриц недолюбливал церковь, как и все солдаты, но признавал, что без ее жесткой руки было бы трудно удержать народ в повиновении.
История та пересказывалась и перекраивалась так и этак, но смысл сводился к следующему — жена застала мужа с любовницей и, как водится, завопила на всю улицу, поливая обоих ругательствами. Крик услышала стража и тут же прихватила обоих, благо епископ постоянно обличал с амвона подобные безобразия. Суд был короток и жесток — за прелюбодеяние беднягу было решено повесить, несмотря на слезные просьбы его супруги, валявшейся в ногах у всех, до кого она только могла дойти. Сам епископ, смотря на женщину, заливающуюся слезами, назидательно поднял палец и провозгласил: "Повесить за я...а, дабы грех искоренить на корню!" Актом милосердия стало лишь то, что мужика тихонько удавили до показательного действа, а одним из проклятий стало выражение "чтоб тебя епископ Кобургский за я...а повесил!"
— Мало того, что он лекарям запретил вмешиваться с ножом в здоровье больного, а вот теперь объявил арбалеты богопротивным изобретением и вовсю ополчился на них в землях, подвластных его влиянию. — Курт постучал твердым пальцем по столу, призывая к вниманию. — Ну ладно, зубы — если не лекарь, то кузнец выдерет клещами, а коли ты удар получил и кость раскололась? Кто, кроме лекаря, ее сложит правильно? Вон, ты на себе это уже прочувствовал, хромаешь уже пять лет. А уж чем арбалеты ему досадили? Бьют прицельно, пробивают броню, сил много не надо для перезарядки, а поди ж ты — богопротивно и все тут.
— А что он хочет — сжечь все арбалеты, до которых дотянется его костлявая рука? — усмехнулся Фриц. — Ну, сожжет, так новые понаделают...
— Арбалеты призывает сжигать, а самих арбалетчиков допрежь того пригвоздить на воротах из них же. Чуешь, к чему говорю? — Курт покосился на дверь, но меня не было видно в темноте коридора, где я пристроилась послушать интересный разговор. — Ты жену выучил стрелять из него, а неровен час объединятся епископаты и прищелкнут ее.
— Не пугай как баба старая, где Кобургский, а где мы, — голос мужа был спокоен. — Во время любой осады каждый человек на счету, а уж лучник или арбалетчик и подавно. Да у кого язык повернется донести на человека, стоявшего с арбалетом на городской стене, если он защищал город?
— Всякое бывает, Фриц. Я услышал, принес тебе новость.
— Да, слышали.
По спине пробежал холодок — не зря, ох, не зря пришел тогда Курт к нам в дом, и ведь вечером пришел, чтобы поменьше на глаза всем попадаться! Разговор у них был недолгим, меня Фриц выгнал из столовой, но дверь закрывать не стал и хорошо запомнила все. Во-время, стало быть, предупреждение подоспело!
— Скажи своим — завтра сюда церковный прелат пожалует, так вот он под стать епископу — жалеть никого не будет, в рот ему смотрит. Будет вынюхивать все, что под указ подпадает — лекарей, кои нож берут в руки на человеческое тело, и арбалетчиков. Будут последними дураками те, кто останутся в городе до завтрашнего полудня. Понял, парень?
Мужчина наклонился, делая вид, что осматривает пояс метрвеца, и его взгляд упал мне на руки, где блестело обручальное кольцо Фрица и мое, с фианитом.
— Ох ты, матерь Божья, — он бросил быстрый взгляд по сторонам и тихо сказал, — фройен, бегите отсюда, если вам не у кого укрыться.
— Спасибо за предупреждение, — я кивнула, а он уже вскочил на коня и, насвистывая, тронулся по дороге в сторону города.
— Лукас, Гунтер, — позвала я парней, шустро обходивших тела. — Уходить надо из города, завтра здесь будет прелат от Кобургского епископа. Объединились наши епархии, теперь над четырьмя землями он главный. Слышали, какие гонения он устроил на лекарей? — Парни недоуменно переглянулись и пожали плечами. — Теперь он ополчился на арбалетчиков, объявив, что они пользуются богопротивным оружием и подлежат расстрелу из них же на городских воротах, а сами арбалеты — сожжению с проклятием. Что молчите, не верите?
— Это получается, что мы стояли на стенах, жизни своей не жалели, защищая всех, а нас за это — на ворота? — возмутился Гунтер. — Я что, сам должен пойти и сдаться этому прелату?
— Если у тебя есть враги, они раньше всех доложат, — усмехнулась я, вспомнив мерзавку Клодию и ее белый от ненависти взгляд два дня назад. Даже смерть Фрица не примирила ее с моим существованием. Что она донесет обо мне первая, не было никаких сомнений — не каждый день подворачивается такой удачный способ расквитаться чужими руками.
— Фрау Марта, так вы же теперь вдова, и герр Хайгель погиб при обороне Варбурга, — Лукас еще имел остатки юношеской наивности, говоря подобное. — Вам-то что бежать? Все молчать будут про вас!
— Не все, Лукас. Клодия, дочка Фрица, донесет.
— Да кто ей поверит, дуре такой? Бургомистр да герр Лайниц вас ни за что не выдадут прелату!
— Своя шкура всегда ближе к телу, а когда их заставят поклясться на Библии, то они не посмеют соврать. Да и дураков почему-то больше слушают...Нет, Лукас, мне здесь больше жизни не будет.
