Паштет

 Поглядел на татар. Эти-то могут и эльфам нос утереть в стрельбе. Уверенные пользователи девайса с тетивой. Разве что зубы у них еще вперед не торчат, по молодости, надо полагать. Ни одного матерого — все молодые. Одеты более, чем пестро, ну да то и в Кремле видал, очень авангардистские расцветки и сочетания, вырвиглазные такие, так что не сказать, чтоб татары как-то шибко выделялись. Вот немцы — одеты в черное, серое, коричневое, хотя вроде как помнил Пауль — ландскнехты еще повычурнее татар выглядели, с их буфами и разрезами и разноцветными по половинам тела штанами и камзолами.

 Тут вроде на одежду протестантов больше похоже, ан все трое — католики, хоть и не сказать, чтоб шибко ревностные. Или ландскнехты пораньше были? Черт, не помнится это, хоть тресни! И вроде как те, пестрые — пешими ходили? Хотя по времени — тоже вроде у них фитильные ружья как раз имелись. Но эти — из роты Геринга как на грех все серо-бурые. Не в пример русским и татарам. Цветастым до умопомрачения, разве что вот стрельцы выглядят не так разухабисто, как штатские, военная форма одежды и тут строгая. Но что роднит всех — стараются все время быть в шапках.

 А татары — как успел заметить — даже в двух, потому как под шапками у них — тюбетейки и они их вообще не снимают, даже, наверное спать в них ложатся, шапки еще снять могли, но тюбетеи — как приклеенные к бритым головам. Полосатые шаровары лихих цветов тоже впечатляли — причем у каждого на свой манер. У одного сине-белые, словно из комикса про Обеликса, другой в зелено-красных, третий в малиново-желтых.

 И вообще — странные татары. Старший у них — рыжий и конопатый. Усы, видать, старательно ростит — но бороду бреет явно. Остальные двое — тоже без раскосых глаз, не брюнеты, вполне светло-русые. И почему-то казалось Паше, что бедноваты все эти ребята, по принципу — на брюхе — шелк, а в брюхе — щёлк! Пыль в глаза! Пытаются выглядеть гордо и недоступно, а что-то есть от побитых щенят, помнящих свое горькое детство.

 Татарский десятник тем временем тоже старательно рассматривал немцина — лекаря. И мысли у него в башке роились и сталкивались, словно два стада баранов на узком мосту. Потому как и страшно было связываться с колдуном заморским, а с другой стороны — в кои веки появилась нешуточная возможность преодолеть родовое проклятие. А то, что над ним и его кузенами и дядькой оно точно висело — десятник был уверен. Ему же в придачу еще и имя покойный отец дал неудачное — Арслан. Оно может и хорошо, зваться Львом, но есть скользкая вещь — это имя не от муллы, давнее оно, от тех предков, что не почитали Коран, от язычников неразумных.

 Но имя — то его самого беда, а то, что весь род проклят — было настолько видно и понятно, даже и спорить бы никто не взялся.

 И опять же странно — вроде как этот немцин — совсем не главный в отряде. Но сотнику он не подчиняется, а командир его — вон тот здоровенный топчий с щетинистой башкой, которую он сейчас утирает тряпкой от пота. При этом ни разу за все время с утра не было видно, что главный у немцев к лекарю относится свысока. И невозможное совсем — лекарь этот еще и тюфенкчи.

 Этого просто не бывает — настолько разная работа у лекаря и пушкаря. Еще колдуном может быть и тот и другой, но совсем в разные стороны — ибо тюфенкчи может заговаривать оружие — своих и чужих, чтоб свои попадали хорошо, а чужие мазали, словно у них глаза врастопыр. А вот лекаря — у тех наговоры на здоровье и на погибель. А этот все сразу и еще и клады ищет ловко и сны вещие видит. Тут впору о иблисовой силе подумать, ан говорят, что он не черный.

 А еще и монетка эта, которую дал просто в дар, ничего не потребовав взамен. И тут же пугающий до озноба рассказ о том, как передать горе-злосчастье с любой вещью. Уж не проделал ли этот немцин как раз это самое вручение горе-злосчастья? Или наоборот — серебро вроде нечисть отпугивает, жжется оно в нечеловечьих лапах?

 Арслану как на грех и посоветоваться не с кем — а дело-то серьезное! Потому как снять с рода проклятие — это вернуть былую славу. Спасти всех, кто еще рядом остался, а их мало — по пальцам пересчитать можно.

 Отца своего татарин не помнил — что-то большое и могучее — как детская память запечатлела. И мать не помнил — только ее жуткий предсмертный визг остался, словно гвоздь забитый в голову. Всегда рядом был дядька Ильгиз Безрукий. Прозвище странное для умелого воина и толкового мужчины — это уже сильно потом мальчик узнал, что потерял его родич кисть левой руки, отбиваясь от тех, кто семейных только что зарезанного царя убивать пришел. Троих воинов тогда родич зарубил в лютой и кровавой короткой стычке, оставил там свою руку и смог, истекая кровью, спасти несколько человек и даже погоню обмануть. Сильный и гордый воин был. А сейчас все время кашляет и мерзнет, усох вполовину и только разум прежний.

 Поговорить бы с ним — да не выйдет, далеко он с остатками рода. Решать надо самому, а это не в кости сыграть. И этот странный лекарь-мушкетер — ключ. Только б понять — что он откроет — сундук с сокровищами или ящик с оголодавшими джиннами.

 Сейчас кафиры говорили о чем-то непонятном, это мешало думать. Пушкарь с щетинистой башкой что-то сказал своему тощему прохвосту — подчиненному и все немцины покатились от смеха, раскачиваясь в седлах. Непонятно, к чему это? Слова Арслан все понял, но смысл темный остался от фразы: 'В одном квадратном городе жил человек с квадратной головой. Он изобрёл квадратную пушку и создал гениальную приспособу'.

 Отец Арслана был мурзой в Казани. Но увы, не слишком богатым и знатным пожалуй в пятой сотне по значению. И не слишком везучим — когда другие пригоняли тысячи рабов из похода в земли урысов, он в лучшем случае десятками мог похвастать. И при ханском дворе — скорее был на задворках. В войне с Белым Царем тоже не сильно прославился, а вот род понес большие потери — то попали родичи под набег урусов, то на штурме легло много.

 Но глупые урусы, взяв Казань, не стали резать тех, кто им был враждебен. Потому много набралось желающих Казань у царя забрать обратно — до того уже была ханская столица не раз взята и под урысским наместником бывала.

 Казалось — не впервой.

 Взбудоражили луговых и горных черемисов, ханских данников и вассалов, и постарались обратно Казань забрать. И поначалу даже и хороши дела были — послали урысы войско — и всех их перерезали поголовно — было там три сотни стрельцов и пять сотен казаков. Всех побили! Послали из Казани два отряда татар — так их начальство к своим переметнулось восставшим. Но город осадив — не смогли взять и даже Свияжск устоял, да и набеги в земли урысов не удачно получились. А в ответ из Москвы прислали войско с Курбским и тот, хищным волком прошел, считая главным выбить всех видных татаровей из Казани бежавших. И преуспел в том, почти полторы тысячи знатных людей ханских в сырые могилы загнать, да и черемисам джеханнем на земле устроил. Тогда-то отец Арслана и подался к ногайцам, спасая себя и своих семейных. Нагорные черемисы, чьи земли — правый берег Волги, побарагозили и под Москву пошли. Луговые, чей левый берег, решили по-стародавнему под татар быть, им так выгодней показалось, но не угадали.

 Вожаком у луговых стал сотник Мамич-Бердей, воин свирепый и хитрый, но — не знатный, не родовитый. Получалось у него, как у древнего темника Мамая — вроде и военная сила есть, а главным все равно не признают — рода худого, ни ханом, ни царем не может быть. Остальные не примут! Есть куда выше по праву рождения — а это значит, сидеть будет шатко и колко. Потому как таких же — полным полно и все будут хотеть тоже возвеличиться. А и без того все куда как плохо — воевали тогда уже все друг с другом, татары с татарами, черемисы с черемисами, да еще и урысы с другими племенами усмирять приходили. Получилась общая резня с грызней.

 Потому когда самых вышних среди татар Курбский порубил и на куски покромсал, немало притом — считай полторы тысячи знати казанской полегло, надо было кого-то звать со стороны — и черемисы позвали Ахпола — отца Арслана. Более знатных татар не нашлось, а ногайский хан Исмаил своего сына прислать не пожелал. Был он уже союзником Белому царю и не хотел с мятежными черемисами, буйными и непредсказуемыми, дел вести, тем более — сына им доверить. Чтоб свое ханство иметь — надо чтоб и подчиненные того хотели, а у луговых черемисов было по семь пятниц на неделе.

 И мурза Ахпол на свою беду согласился. Было у него тогда три сотни воинов. Капля в море черемисском. Не получилось объединить всех под одной рукой, каждое племя луговых в свою дуду дудело и одним строем вместе с другими выступать не желало, считая то себе в унижение. А так как немедленных и крупных успехов нетерпеливые бунтовщики не достигли, Казань опять же не взяли, то по приказу Мамич-Бердея царя Ахпола убили и в одночасье вырезали всех, кто с новым царем прибыл. Спастись удалось меньше, чем двум десяткам человек. Если бы не волевой дядька — никто б не ушел. Но деваться было уже некуда — ни к ногайцам, ни к султану не проберешься. И выжившие подались под руку Белого царя.

 И эти странные урысы приняли на службу вчерашних врагов.

 Хронология гибели рода Арслана была заковыристой и путаной, как он сам считал. Но на деле все было достаточно просто. Так уж получалось, что маленькие, но гордые никогда свободными не были и не будут — ну разве что про них никто не знает или не нужны они никому, как то дикое племя, что сидит на голом острове посреди океана и по всем приближающимся пуляет стрелами без разговоров.

 Весь вопрос для маленьких и гордых — под кем лежать. И те же луговые либо под теми казанскими татарами были, что хотели прежних походов за рабами и сами лежали под тяжелой рукой крымского хана и его повелителя — султана турецкого, либо под другими казанскими, решившими не без основания, что султан с ханом далече и Казань не выручили в тяжелую годину — а Белый царь — вот он рядышком, хоть на Васильсурск глянуть, хоть на Свияжск по соседству. И огнем и мечом уже доказал — он тут и сейчас сильнее и хана и султана. Потому не стоит на рожон лезть. Гибельно это.

 Ну а мирза Ахпол попал, как кур в ощип.

 И даже не сказать, что голову сложил, осталась она на колу торчать.

 А сын его теперь до десятника дослужился и уже шутили над ним гораздо реже.

 Но ощущал он свое горе-злосчастье все время.

 И голова отца на высоком колу как знак горестной судьбы была.

 Потому и глядел во все глаза на этого странного чародея.

 Но что делать — не мог решить.

 Пауль пару раз перехватил эти взгляды и теперь никак не мог сообразить — что этот пугливый татарин так на него пырится? Вроде говорил про него стрелецкий сотник, что парень этот лихой, делибаш — сорвиголова, а тут робеет, словно школьник при виде голой девицы.

 На удивление попаданца оказалось, что тощий игрок служил у капера Карстена Роде, которого называл не по-дикому датскому произношению, кое почему-то было привычно уже уху, а как положено — Христианом. Очень это заинтересовало. Фон Шпицберген никогда бы не подумал, что его сослуживец еще и моряком побывал, хотя про его пестрый жизненный путь был наслышан уже. Стал расспрашивать Гриммельбахера, тот с удовольствием вспоминал всякое разное, что в прошлом году было и потому свежо в памяти. И то и дело рассказчик про морской разбой поднимал брови — Пауль определенно очень много знал про приключения каперской флотилии.

 Лисовин так же сильно удивился тому, сколько про капера Роде странный немчин осведомлен. Откуда он это знает? В Москве-то не всем то ведомо, сотник немножко гордился тем, что он — один из посвященных, а Пауль вдруг куда глубже в курсе событий. Сотник отлично помнил, что говорил о царском капере очень кратко, без подробностей — а тут вон сколько всего нового! И даже количество захваченных кораблей этот тощий прохвост подтверждает. Задумался, перебирая возможные варианты.

 Потому даже немножко растерялся, когда старший немчин вдруг спросил ни с того ни с сего:

 — А скажите, почтенный командир сотни, правду ли мне говорил мой друг Андреа ди Верми, венецианский купец, который тут бывал на Руси, что у московитов есть особое воинское заклятие?

 — Какое такое? — немножко опешил Барсук.

 — То, которое они произносят как 'хусим'. Оно оказывает удивительное воздействие на события. Скажут: 'Хусим' и берут неприступную крепость. 'Хусим!' и опрокидывают врага. И слыхал я, что именно это военное заклятие использовал почтенный Роде, а ему его по секрету сказал сам Государь! Используя 'хусим' Христиан и смог захватывать почти без потерь королевские суда и за лето с нуля сколотить эскадру из тридцати трех кораблей и стать грозой всей Балтики! Я потому еще спрашиваю, что что-то похожее сказал мне ваш канонир, когда я посчитал, что не получится взорвать сразу одномоментно столько тартарских пушек в их обозе, слишком сложная система была фитилей срощена, огонек обязательно опоздает к одним, прибежав быстро к другим. Но он оказался прав! Происхождение и сила этого магического заклятия не установлена, и не известно, от Бога оно или от Дьявола — сказал мне съер Андреа, вот я и хотел бы узнать у сведущего человека, если это не секрет, конечно.

 — Я не слыхал такого! — буркнул озадаченный сотник, вообще-то определенно понявший, о чем идет речь, но не захотевший подробно убеждать в том, что сие не колдунское заклятие, недостойное христианина, а воинский клич скорее, до которого немцинам дела быть не должно. Не поймут тонкостей. Скорее татарове сообразят, они и сами того не избегают.

 Хассе скорчил легкую гримаску сожаления и только утвердился в своем мнении. Явно съер Андреа говорил верно, но кто ж будет раскрывать свои воинские секреты! Потому он повернулся к Паулю и спросил, нет ли у них там на Шпицбергене чего похожего.

 — Воинских заклинаний нету, мы вспоминаем в пиковых случаях старых воинов! — ляпнул Пауль не подумав, что уже со своими шуточками огреб всякого неясного в перспективе. Но сообразил это поздновато. И ему пришлось рассказывать, что Авось и Небось — братья авантюристы. Второй просто не видит сложностей никаких, первый считает, что они не угрожают.

 — Авось Небосю родной брат — подтвердил заинтересованный разговором Лисовин.

 — Вот, видишь — кивнул в сторону сотника Пауль.

 — Ага. Авось да небось — хоть вовсе брось.

 — Не понял! — искренне сказал Хассе. Двое его подчиненных тоже навострили уши.

 — Так он кто, этот авось? Бог? — спросил игрок начальника.

 — Авось не Бог, а полбога есть — усмехнулся сотник.

 — Странно у вас тут все — отозвался старший канонир.

 — Еще у нас в почете Нубля и Вобля — оба брата помогают выразить удивление, когда прогнозы Авось и Небось не сбылись — увел разговор в русло Паштет.

 — А эти у вас есть? — спросил Барсука Хассе.