На его поместье и вотчине записано было со смотра, что он сам на коне в бехтерце без бармицы, в шапке железной. А людей его за ним трое с копьями, да двое в тегиляех в толстых, да двое с рогатинами и конями простыми, да еще на коне человек в бармице — заместо пансыря.
А по уложенью должно взяти с него с земли трех человек в доспехах. И передал хитрый Костька лишнего воина в тегиляе, а не додал человека в доспехе. И по новому окладу дали ему на его службу 9 рублев да на люди с земли 4 рубли, да на передаточного человека 2 рубля, а не додали ему 2 рубля за нехватку одоспешенного воина. Константин Федоров обязан был сам быть в панцире и еще предоставить двух человек в доспехах. Однако он привел на смотр лишь одного такого человека, причем дал ему свою бармицу вместо панцыря! Но дьяк, составлявший документ, засчитал хитрецу этого человека как в доспехе, подчеркнув, что бармица заменила обязательный доспех, тот, что тело прикрывает.
Вот и обьедь такого на хромой козе!
Правда бармица у Костьки была наособицу — не как многие кольчужные, что к шелому крепились и только шею защищали, те к основным доспехам не относились, будучи частью шелома — а его бармица сделана была из нескольких железных пластин, скрепленных железными же кольцами на манер барм святых — она и плечи покрывала и грудь со спиной поверху. Так что одним глазом глядя, можно было б и ее посчитать вместо панцыря, хотя живот и открыт — зато плечи в безопасности!
Дьяк и зачел хитрецу дворянину этого человека, как в доспехе. Как ни крути, а хитрый финт сделал соседушко ушлый. Так-то из всех доспехов на смотру только обязательный доспех в зачет шел, шеломы, голову защищающие, да те панцыри и кольчуги, что тело прикрывают. А все прочее — наручи, перчатки латные и наколенники с наголенниками — то не считалось вовсе. Голова да туловище защищенное — царю на смотре важны. Их наличие и проверяли строго.
А у Костьки была кольчужно — пластинчатая бармица и защитные качества ее приравняли к панцирю, полноценному доспеху. Хитрость ехидная, на которую пошел Федоров, чтоб уменьшить ущерб от штрафа. Дьяку то было понятно, не зря же в описи прямо и было так сказано, что у Костьки бахтерец без бармицы, он обычно носил их вместе, иначе зачем подчеркивать ее отсутствие у Федорова и наличие у его слуги?
Ан все получилось у этого пройды, не потерял в деньгах и охулки не получил!
Ясно как день, что в бою на себя бы полный доспех Костька бы надел, но на смотре сошло и так.
Досадно! Ерша бы соседу ушлому в штаны запустить!
Лисовину в том была особая зависть — он-то вообще доспеха не имел нынче. Даже шелома, хорошо еще, что со стрельцов того не требовалось, как уж сами себя снабдят. И потому в бою приходилось вертеться вьюном. Лихие времена для его семьи прошли, очень расходные и тратами полные. Дед где-то безвестно пропал, а вместе с ним и добротный калантарь, подобный кафтану. Сейчас небось какой-то татарин носит!
Сам Барсук, случилось жаркое дело, чуть не утонул в болотине, хорошо на нем был распашной прадедов бахтерец, удалось его быстро сбросить, как увяз, тем и спасся. А на последний в семье юшман не удержался и купил отличную аркебузу, или пишаль по-нашему. Осечек с нею почти не случалось, била точно и далеко и то, что Пятой по сю пору жив и не покалечен — и с этим связывал сотник. Хорошее оружие — половина счастья! А для воина — и сама жизнь зачастую. И шомпол железный теперь купил, хотя цена оказалась очень задиристой. Кряхтел — а заплатил. Оно, конечно, от Государя оружие стрельцам выдавалось без оплаты, но уж больно понравилась та пищаль иноземная. И шомпол к ней в самый раз.
Теперь оставалось только в деле проверить — как оно может получиться взамен деревянного-то. И полагал Барсук, что придется пищали себя показать в скором времени.
Впереди лежала дорога — до Нова-города и была она непростая и дальняя. Особенно после двух татарских нашествий. Но прежде чем ехать — надо было тут с делами своими разобраться.
И решать надо быстро — как себя с крестьянами вести, что на его земле сидят. Руки чесались ободрать их как липу, нужны деньги прямо сейчас и срочно! Ой, как нужны!
Но и то, что овцу можно стричь каждый год, а шкуру с нее снять можно только один раз — то Лисовин отлично знал. И чтоб урожай получить — надо сначала зерно в землю посеять, а только потом получить прибыль. (Даже и не удивился, когда от щетинистого старшего канонира узнал немецкую поговорку: 'Хочешь получить окорок — отдай сначала колбасу!')
Разорить смердов сейчас — в Юрьев день разбегутся как тараканы. И сиди сам по себе, кукуй. А старшим и верхним до тебя дела нет вовсе — тебе землю дали в кормление — вот и крутись. Раз тебя на этой твоей земле главным поставили — то с тебя и спрос, все сам решай. И уж со смердами сам возись, корячься. А становиться очередным горемыкой пустоземельным Лисовину совсем не хотелось.
И хоть и силен был соблазн у Барсука ободрать своих крестьян как липку, но то было просто желание. А разумом понимал, что на заморенном и голодном коне далеко не ускачешь — и конь сдохнет и сам не доедешь до цели. Да и результатов глупого рвачества навидался Пятой. А уж совсем наглядный пример совсем прямо перед глазами стоит. Когда попытался Государь поменять свое окружение со старых бояр и дворян и создал им в укор опричнину как замену. И землю опричникам дал! И не получилось ничего — новодельные без опыта хозяева от радости и свалившейся на них власти и богатства стали драть с мужиков семь шкур — и разбежались мужики-то.
В придачу тогда царь поблажку дал казанским татарам — рабов-то русских всех освободили, а было их там дважды по сотне тысяч. Рабы, разумеется оттуда быстро утекли, жизнь раба — не сладка. И оказались татарове как рак на мели — сами работать не умели, все делали рабы, а теперь хоть помирай!
И царь разрешил им набирать для работ вольных людей, а для примана очень неплохие условия для тех, кто к татарам приедет, установил. Народишко-то и потек на добрые хлеба. А откуда — да вот от опричных удальцов, людей-то на Руси всегда нехватка. Опять же Казань к восходу, тепло там гораздо и сытно. Если еще учесть, что Бог погодой не жаловал — последние года холод был собачий и потому — неурожаи, то и не удивительно. И многие на том хозяева земель — разорились в лоск. Сама-то землица без работников — пустошь бесполезная. Чтоб с нее доход иметь — не только голова нужна толковая. Еще и работники старательные.
Иначе — ерунда получается полная. Без толку земля без смердов.
Как и крестьяне без земли — бесполезное совсем явление.
Только вместе годно.
Ну, морить работника голодом — глупо. Давать ему разжиреть и начать думать неправильное, на манер: "Я и сам с усам, пошли вы все к песьей матери!" — тоже. Вот так Щучий сын возгордился, ни дна ему ни покрышки!
А как-то надо посередке пройтись.
Ехал Лисовин, ломал себе голову...
И татарин хмурился, тоже не мог понять — что и как делать.
Старший канонир тоже в задумчивость впал.
А Паштет усмехнулся про себя, на спутников глядя. Чего-то прихмурели!
По всем канонам жанра ему, попаданцу, просто обязательно было спеть примитивным предкам что-либо из репертуара Высоцкого. И да, кое-что он помнил отлично. Но даже поверхностно прикидывая — ничего не годилось в принципе. Только все хуже будет. Хотя, следуя канону и от озорства хотелось таки что-нибудь прогорланить!
'Я — Як — истребитель! Мотор мой звенит, в небе моя обитель!', совсем не годится — и поди растолкуй, что такое мотор, кто такой Як, с чего и кого он истребитель? При том, что он еще и звенит! Да еще и в небе! Тут известно кто там наверху — ангелы небесные, серафимы и херувимы... Нет, последних отставить, не отсюда они. Или отсюда? Ладно, проехали. Так, что там еще?
'А что очки товарищу разбили, так то портвейном усугубили!' И очки сейчас разве что только папа римский носит — да и то те, что в наследство от Нерона остались, и портвейн вряд ли уже изобрели. И уж тем более — пьяных тут что-то не видал Паштет. Нет, так-то он надрался вместе с хап-атаманом и его квартирмейстером в первый же день пребывания в роте наемной — но опять же не до степени, воспетой в песне.
А, вот это годится!
Щаз спою! И Пауль сказал громко, что вот сейчас порадует уши спутников дельной песенкой про старые времена! Те оказались вовсе не против, глянули с интересом, от дум тяжелых отвлекаясь — в дороге любое развлечение радость.
И только Паша собрался загорланить: 'В заповедных и дремучих старых муромских лесах всяка нечисть ходит тучей и в проезжих селит страх!' как уже обтесавшийся здесь Пауль фон Шпицберген с маху заткнул сам себе рот. Муромские леса — значит рядом с городом Муромом. Древним, как мамонты, до Рюрика еще основанном. Там еще Илья Муромец в возрасте Христа с печки слез и пошел подвиги совершать. И стоит рядом с городом Владимир, километров всего ничего — сто с гаком. То есть стопудово — царские это земли, да и в сериале 'Лисовин продакшен' про Казанские дела было дело — молвил сотник, что в Муроме царь войска собирал — причем давно это было.
И получается, что там нечистое место! Не хорошо! А тут в песне и главный герой — стрелок королевский и 'сам король страдал одышкой и астмой, только кашлем дикий страх наводил'. А это уже никак не гоже, распевать про то, что вместо царя Муромом король какой-то ведает.
Вопросы возникнут крайне неприятные. Да еще и общий фрондерский посыл песенки — стрелок короля опозорил и убег, отказавшись от королевской дочки. И до того этот сукин сын тоже был в опале! А это посыл по нынешним временам не очень годный — верхняя власть — она от Бога, тут с этим все просто. Раз на небе решили — то и будет, как решено на небе.
И потому, неожиданно для самого себя Пауль загорланил:
— Железный шлем, деревянный костыль
Король с войны возвращался домой.
Солдаты пели, глотая пыль,
И пел с ними вместе король хромой.
Приятели глянули на него с некоторым удивлением — видимо задор обычно меланхолического лекаря удивил, но немцы мигом уловили припев и грянули лужеными глотками прям почти сразу:
— Тирьям-тирьяем,
Трям— тирьям
Тирьям-тирьяем,
Трям— тирьям
Тирьям-тирьяем,
Трям— тирьям
Тирьям-тирьям,
Трям— трям!
Лисовин усмехнулся, головой покачал, но вдруг и сам загорланил — как до следующего припева дошло. И стрельцы тоже рявкнули, на командира глядя, да хорошо так получилось — явно со слухом у парней все в порядке обстоит. Татары смотрели дико, но все же удержались. Воину петь вообще-то не запрещено — но вот так — с бухты барахты — как-то не годится!
Допел Пауль до конца, порадовался тому, что спутники заулыбались и сильно удивилося, когда знаток музыки и песен с длинной фамилией Гриммельсбахер уверенно заявил:
— Хорошая испанская песня! Мне она еще в прошлом году по сердцу пришлась, а камарад вишь ты — и даже перевел на московитский язык!
— Испанская? — оторопел фон Шпицберген.
— Да, ее у нас пели те два проходимца, что дезертировали из-под знамен Топителя Баб Филиппа Строцци!
— Надо же, я это имя помню! — еще больше удивился Паштет.
— Тесен мир! — хмыкнул 'Два слова'.
— Ну немудрено, все же не рядовой дурак-пикинер! Как-никак военачальник славного воинства католического! И что помнишь? — прищурился заинтригованный игрок.
— Да немногое. Про Филиппа Строцци доводилось слыхать мало, хотя фамилия известная. Был такой старинный и богатый банкирский род, в Италии, да. Этот оказался военачальник? Надо же... Хотя банкиры — те еще бандиты — сказал Пауль.
— Странно! Я знавал пару проходимцев, что под его началом служили, жулики записные. И что ты про него слыхал? Что-то победоносное? — спросил игрок.
— Имя его точно слыхал, но дело там совсем не героическое, наоборот. Летом, в июне, когда мессир Филиппо напал на Азорские острова, его отряд был наголову разгромлен в морском сражении у Вилла Франка-ду-Кампу, а уцелевшие 800 человек, что сдались в плен — все были беспощадно казнены испанцами как пираты, причем самого мессира Строцци утопили прилюдно в море при стечении массы народа — не без гордости за то, что так ловко и вовремя всплыл в памяти обрывок Википедии молвил Паштет.
— Утопили? И как он добрался туда? Далеко вроде очень — начал сомневаться игрок.
Шелленберг негромко тут же спросил у приятеля — мол, где это Азорские острова?
Игрок явно не знал в точности, но уверенно сказал, что у черта на куличках, далеко в море!
'Два слова' кивнул, ему больше знать было и не надо, а вот старший канонир сильно озадачился. Что-то стал прикидывать в уме, морща лоб.
А Пауль в очередной раз вспомнил про то, что язык твой — враг твой. Небось сунули башкой в воду этого флорентийца лет через десять тому вперед, а ему-то откуда знать? И кто за язычище-то потянул? Вон и у Лисовина на физиономии хитрая ухмылочка и Хассе внимательно уставился. Явно строчки в досье дописывают.
Вот ведь чертовщина — чуть только расслабишься — тут же ляпнешь несусветное и светишься потом как новогодняя елка на площади! А ведь Паштет старательно соблюдал все базовые правила, чтоб войти в коллектив — и собственно было тут без разницы — что нужно соблюдать, работая простым работягой на заводе, клерком в фирме или обычным наемником — мушкетером. Одинаково ведь!
В первое время нужно всем понравиться, насколько это возможно. Прямые обязанности выполнять старательно. Со своим уставом в чужой монастырь не лезть. Требования к работнику запредельными быть не могут, поэтому выполнять их несложно. Иногда физически напряжно, но потом втягиваешься. Нельзя дать сесть себе на шею всякой шушере, но это аккуратно. Если от тебя чего-то хотят, а ты не хочешь, не надо пафосно отказываться, лучше тихо саботировать. Как бы само получилось, а ты и не виноватый. И вести себя по-дружески, не свысока и не унижаясь.
И вроде все получается хорошо, а потом чуток не уследил, на секундочку расслабился — и вот уже глаза пялят удивленно все окружающие!
Надо срочно разговор сбить на другую тему! Тут все на минутку отвлеклись — незадачливый всадник, нещадно лупя прожорливого коня, прогрохотал мимо. Пауль тут же прикинул, что лучше момента не найти и обратился к Хассе, все еще что-то считающему в уме.
— А что ты скажешь про боярина Бориса Годунова? Слыхал о таком?
— Конечно слыхал, не последний человек в Московии, как не слыхать!
— И что слыхать?
— А сам посуди. Давненько дело было, очень давненько. В то время Годунов был на серьезной должности — хранитель цезарского лука со стрелами. И здорово перед государем Иоганном провинился, за что его цезарь после наградил и пошел выше и выше...
