Сам сотник с татарами в другой его деревне ночевать будет, ее прикроет, а уже с утра надо будет разобраться — кто тут в лесу тихарится! Не надобно здесь оставлять лиходеев! Работа сейчас в самую пору, только и успевай поворачиваться, а боевую готовность одновременно держать селянам — никуда не годится, больно много усилий без толку.
Пауль между тем оценивал местность с точки зрения будущего поля боя — как-то это вошло в привычку незаметно. Омушкетерился, бесспорно. Получалось — не шибко хорошо, лес близко подступает, сама деревня была до разгрома куда больше, потому проплешин много и землянки раскиданы широко. Хрен тут оборону от десятка всадников удержишь.
Да еще и староста взялся по каким-то своим соображениям разделить немчинов — хотя с точки зрения Паши как раз повторять этот любимый метод идиотов-тинейджеров в хоррорах сейчас было неуместно. По его мнению стоило бы держаться вместе, нарезать ночь на караульные часы и дежурить по очереди, заодно и угольки в горшке раздувая время от времени.
Немцы, как ни странно были настроены куда благодушнее.
— Брось, нынче эти уродцы не сунутся, по следам же видно — отряд конный проехал, натоптал. А завтра мы им устроим небо в звездах — заявил Гриммельсбахер, который уже предвкушал полноценный отдых с селянками.
Шелленберг только кивнул — он тоже так считал. Попаданец не стал спорить, тем более, что и старший канонир пожал плечами. В конце концов опыта у них побольше и всякая эта тактика и стратегия позволила им выжить в десятке таких боев, которые Паулю и не снились. Он решил, как пишут в романах, покориться судьбе в лице этого старосты — пожилого мужика в кафтане с подпалинами. Правда вместо сапог у него были лапти и поясок был прост — без серебряного набора, как у того, первого в его попаденчестве 'сегуна'.
Да и животика у этого старосты не было — худощав здешний начальник. Да и деревня даже на неопытный взгляд Пауля была бедной — погорельцы, никуда не денешься. Ни церковки, ни часовенки, изб не осталось ни единой, разве что какие-то сараи видны — да и то раз-два и обчелся.
Первым на постой определили лекаря — доехали караваном к Кузнечихе — то есть вдове местного кузнеца, в прошлом году зарубленного татарами. Игриво подмигнул 'Два слова', усмехнулся Хассе, а на удивленную мину Паши Гриммельсбахер внес ясность, негромко по-немецки сказав, что кузнецы все силачи — подковы пополам рвут и бабенки у них под стать — здоровенные и туго сколоченные. А со вдовушкой солдату и позабавиться не грех! Вдовы — они на передок слабы и осуждать их не будет никто!
Глава 25. Пастораль — сиречь мирная и простая сельская жизнь.
Вдовушки дома не оказалось. Курицы бегают, разволновались при виде стольких гостей, пестрый петух было собрался встать на пути, но конь потянулся хапнуть его зубами и храбрый птиц одумался.
Дом, в котором попаданцу предстояло ночевать, почему-то сразу напомнил Паштету хоббитов — разве что двери тут были куда проще, не круглые и без волшебных знаков.
Самая настоящая землянка. Или полуземлянка, тут Паштет был не прочен в познаниях. Говоря проще — известное с незапамятных времен человеческое жилье — врытое в землю для тепла и сверху прихлопнутое крышей из дерна на жердях и бревнах. Тут заметил Пауль сделано более-менее солидно, основа жилья — вкопанный в землю сруб — но небольшой и отчасти из горелых бревен. Типа бани по размерам. Хотя и удачно поставленный — в склон невысокого холма, чтоб вода не донимала.
Снял с коня нужные тючки и сумки, попону и седло — наемники посоветовались и решили всех коней-лошадей взять под охрану в одном месте — им отводили уцелевшее гумно, там всем можно поместиться.
Слово смешное — а на деле серый бревенчатый сарай здоровенный неподалеку. В нем обмолачивать зерно положено и хранить его потом, а пока пусто — хоть шаром покати!
Да, оставлять коников на открытом пространстве — неразумно. Пусть под крышей будут, а то найдется ловкий джигит-конокрад и иди потом пешком!
Обещали компаньоны, что покормят овсом и коня Паши и лошадь Нежило, поподмигивали игриво — и остался Пауль ждать свою могутную Кузнечиху. Слуга его тут же стал развертывать палатку, а сам попаданец сел на свернутый тючок с одеждой.
Но не утерпел — пошел глянуть — как приятели — немцы устроились.
Оказалось, что неплохо — может и получше его самого. Ну Шелленберг и Гриммельсбахер хоть и с лошадями под одной крышей, но уж точно попросторнее, да и гумно выглядело вполне себе блокгаузом — солидные бревна, редкие и маленькие окошки— как бойницы горизонтальные и крыша из деревянных плах. Монументально! И оборону держать можно легко. По подпалинам на крыше догадался — прошлогодние следы от поджогов, но не полыхнуло, однако. Еще чуток удивило, что плахи кровли были прижаты поперек настоящими бревнышками, потом вспомнил, что это наверное как в Витославлицах — выдолбленные, полые бревна, служат для водостока. Присмотрелся сбоку — так и оказалось.
Солдаты устраивались на ночлег привычно и расторопно. Место им определенно нравилось — хуже, конечно, постоялого двора, зато сухо и просторно.
Пауль пошел глянуть — куда определили его непосредственное начальство, по каким-то умозаключениям местного тиуна разделили немцев. Хассе оказался обитателем овина — странной маленькой, но при том двухэтажной постройки — причем с печкой, точнее даже очагом — без трубы, топящейся по-черному, но зато дающей тепло. Понятно, раз овин — то крестьяне тут что-то сушат, но пока в нем пусто и старший канонир разместился как барин. Как раз высекал искру, очажок затопить — ночи уже были прохладные.
Паштет перекинулся с ним несколькими словами. Все же камарады договорились присматривать друг за другом и за местностью, двери на запор на ночь и ухо востро. И попаданцу посоветовал старший канонир оружие держать под рукой. Жратву гостям Лисовин распорядился обеспечить своим подопечным, на многое рассчитывать не стоит, но каша с водой будет точно. А может удастся и насчет куриц покумекать.
— Просторно тут у тебя и тепло будет — у камелька! — сказал Паштет.
— Да нужен мне этот простор! Мне тут не плясать! Я, да будет тебе известно — нормальной человеческой жизни не чужд! И спал, как положено зажиточному горожанину — в спальном шкафу, на перине, а не как собака на полу! — разворчался Хассе.
— Позволь, как это в шкафу? — изумился Пауль.
Тут настало время удивляться старшему канониру, который вылупил глаза совершенно по-анимешному.
— Ты серьезно не знаешь, как спят нормальные люди?
— Ну на спине или боку. Некоторые на животе — начал отбрехиваться Паштет, уже понимая, что опять в какой-то блудняк попал.
Определенно — достаточно на камарада глянуть — сморозил какую-то чушь.
— Но ведь ты же лекарь! — хоть и шепотом, но возопил возмущенно немец.
— Да в чем дело-то?
— В том, что все приличные люди у нас в Европе спят полусидя. Так полезно и врачи это рекоменуют! Плашмя, как собаки и свиньи спят только бедняки и крестьяне. Потому и живут они куда меньше, чем горожане.
— Спать полусидя? В шкафу? — не поверил Павел.
— Ну да! Нет, короли, конечно спят не как горожане — у них просторно во дворцах и потому их кровати большие и с балдахином, такую не каждый богач себе позволить может, но и они спят опершись спиной на подушки!
— Зачем? — обалдело спросил Паша, в голове которого что-то такое забрезжило, Петр Первый в Голландии в шкафу сидя спал, но попаданец-то считал, что для подмастерья из дикой России угла не нашлось, а тут вон как — это ему почет оказали! Как равному мастерам!
— Глупый вопрос! — потому что — разгибай пальцы — незримые силы, увидев лежащего в позе покойника человека, посчитают его мертвым и заберут его душу.
Такая поза во сне продлевает жизнь, кровь не приливает зря к голове. Лекари рекомендовали так спать, чтобы избежать апоплексического удара. Дети, существа бессмысленные, могут принимать сон лежа, но взрослым лучше держать голову выше, особенно старикам. Так легче переваривать вкусный, жирный ужин. Наконец в шкафу просто тепло! Сидя — не храпят! И отрыжки от пива куда легче отходят, без изжоги. Ну и наконец крысы и мыши не так беспокоят во сне! Тебе хватит?
— Как странен этот мир! — неожиданно процитировал попаданец фразу деда Арабеуса. А потом смутился и кивнул.
— То-то — проворчал Хассе, в душе теряясь в догадках — почему такой образованный и подкованный во многих вопросах лекарь не знает самого очевидного? Про флорентийских банкиров — знает, а самое простое — нет. Задумчиво поглядел в спину уходящему камараду.
С тем Шпицберген и отправился к землянке. Усмехнулся тихо, вспомнив, как в его время считали такую жизнь в деревне средневековой просто замечательной! Ведь у живущих в том времени в деревне барское можно сказать житье — и студии с кухней, спа-центр и прямо тут же контактный зоопарк...
Удивило, что кроме не шибко многих куриц и весьма небольшого количества коров — неожиданно свиней было много. Но эти хрюшки были как бродячие собаки — осторожные и тощие. К Паше близко не подходили и настороженно нюхали воздух своими пятаками.
— Свинарния! — с усмешкой вспомнил Пауль.
Сопровождаемый кучкой державшейся поодаль детворы попаданец важно прошествовал обратно. Теперь его место для постоя показалось ему куда как менее уютным, чем плацкарта для отдыха у приятелей. Прикинул — не лучше ли устроиться в палатке? Да черт возьми, где эта Кузнечиха шляется?
Подошедшая незаметно сбоку девчонка смотрела на Пашу круглыми голубыми глазами.
И чего пялится?
По виду — подросток совсем, белобрысая такая, прядка волос из-под платочка выцветшего выбилась. Детвора, что хвостом ходила за диковинным гостем что-то зашушукалась.
Ну точно — таращатся. Как в зоопарке! От этого внимания Пауль чувствовал себя очень неловко. Он же не слон!
— А скажи-ка девица, где Кузнечиха ходит? Меня на постой определили к ней — сказал Паша. Не, ну чего в самом деле. Стоит и пырится.
— Не девица я, нешто не видишь, как платок повязан? И по-человечески говорить умеешь, хоть и немчин? — искренне удивилась девчонка. И что за привычка вопросом на вопрос отвечать?
— Платки ваши мне неведомы, а язык свой, с детства привычен — жестко отрубил мушкетер.
Девчонка кивнула, глянула как-то странно. Усмехнулась уголками губ и ответила:
— А говорили — немец. Ну ин и ладно. Я — Кузнечиха, добро пожаловать, воин.
И сделала приглашающий жест в сторону землянки.
— Вот те раз! — вырвалось у ошеломленного Пауля. Образ ядреной и могучей милфы, грудастой и задастой красотки с грохотом развалился в сознании, а картина этого мира пополнилась новыми красками.
— Что не так? — удивилась 'не девица'.
— Да полагал я, что жена кузнеца — могутная такая должна быть. А ты дите-дитем! — ляпнул не подумав Паштет.
Кузнечиха гордо пожала плечиками:
— Я ж не молотобоец! И не дите, мне осьмнадцать уже!
Вот поди ж ты! По виду куда младше! Хотя тут дело такое — нет богатой белками и углеводами пищи, педиатрии и прочих наворотов цивилизации будущего, включая выпивку и курево, отчего там девчатки-акселератки вымахивают к 15 годам так, что иную скороспелку потасканную за 25 летнюю вполне принять можно.
Надо сказать, что Паштет несколько растерялся. Нет, так-то как попаданец он должон был складывать в штабель падающих к его ногам восхищенных дев и жен. Но пока что-то не складывалось с этими самыми женщинами — тут, в этой реальности он заметил, что во-первых, местные красотки стараются с солдатней чужеземной дел не иметь в принципе, ну кроме самых шелапутных — а остальных родня в строгости держит, под присмотром. Даже и простолюдинок, не говоря о знатных, которых вообще из дома не выпускают без охраны.
'Сидит моя отрава в высоком терему!'
А еще работы у женщин куда как полно, не до глупостей им. Одна стирка руками чего стоит! Да готовка на открытом огне! Да дети — а их тут треть от населения! Кстати, таращившихся поодаль детишек Кузнечиха турнула, погнав по домам — ну или по норам, тут все, похоже в землянках живут, как хоббиты. Остались вдвоем, да Нежило еще у палатки сидит, делает вид, что в сторону смотрит.
И своих ребятенков вроде нету у нее. Так получается.
Поглядел чуточку другими глазами на вдовицу. А ведь хорошенькая! Фигурка ладненькая, двигается легко, с изяществом женственным.
— Еды у меня не шибко много, каша с грибами — несколько смущенно призналась хозяйка.
Презрительное фырканье слуги Паштет уловил краем уха. И Кузнечиха совсем смутилась, покраснела.
А свысока поглядывающий Нежило уже заширкал кремешком, костерок он навострился мигом делать, рукастый. И уже котелок вешает на складную треногу, дескать — все готово, давай кашу! Пауль сообразил, тихо усмехнувшись — показывает мальчишка этим знатным котелком на дорогущей металлической треноге — что не хухры-мухры его хозяин, а человек состоятельный.
Вдовица подхватилась, нырнула в землянку.
— Чего зафыркал? — тихо но строго спросил Паштет.
— Грибы жрут! Обнищали в край!
— А твоя семья, что их — не ела?
— Мы зажиточно жили, мой отец — десятником был! Еда у нас добрая была, а не грибы! — гордо заявил мелкий литвин. Гляди-ко уже навострился за прошедшее время — практически чисто говорит, без своего диалекта. Особенно при чужих. Когда волнуется и с глазу на глаз с хозяином — тогда еще проскакивает старая речь.
Пауль и это принял к сведению. Ну да, как же — 'Ешь пирог с грибами — держи язык за зубами!' — нечем тут хвастать, значит. Ну да, дешевая жратва, что под ногами растет. Непрестижно. И опять же — гриб да огурец — в брюхе не жилец. Перевариваются они так себе.
— К столу прошу — высунулась из землянки Кузнечиха.
Пауль переглянулся со слугой своим.
— Так кашу греть? — удивился попаданец.
— Теплая она. В угольях стояла, как сказали, что постояльцы будут.
— Тесно у тебя в доме, темно уже может лучше тут? По-походному?
Пожала плечами, личиком выражая несогласие — всяко в доме кушать лучше, не бродяги чай, но спорить не стала, вынесла горшок глиняный и узелок. Нежило привычно расстелил уже и попону и плащ трофейный — как скатерку.
И поставлены были кроме того горшка, еще хлеб ржаной в платочке завязанном, луковиц пяток, да пара головок чеснока, огурцов свежих десяток. Пауль велел тут же добавить из запасов вяленого мяса, что слуга с видимой неохотой сделал — чужих кормить скаредный литвин очень не любил. А у хозяйки влажно глаза блеснули при виде коричневых просоленных круто ломтиков. И сама деревянную солонку подставила, в которой серого порошка — на донышке.
