— Хлеб — соль, воин! — и слегка поклонилась.
— Спасибо, хозяйка! — Паштет ответил тем же. Отломил кусочек черствого уже хлеба, ткнул в солонку, поняв при этом, что солью той не пользовались давно — в корочку она слежалась слоем тонким. Пожевал, заранее ожидая, что песочек на зубах похрустит — с мукомольным делом тут в это время было не очень здорово — и помол грубый, жевать надо с усилием и попадается с жерновов всякое твердое, отколовшееся. Но тут хлеб хоть и грубоват — но не так, чтоб зубы трещали.
Сел на попону, пригласил Кузнечиху устроиться напротив — та зачем-то пугливо огляделась, потом быстро и не без изящества присела чуток поодаль. На самый краешек попоны. Нежило опять презрительно в сторону фыркнул, паршивец.
Вообще-то все шло не так. Почему-то у Пауля в голове было твердо прописана роскошь русских застолий и почему-то в мыслях вертелись всякие фаршированные лебеди, молочные поросята и прочие икра черная, икра красная и осетры в полный рост, чтоб шесть человек с трудом несли. Ну и пареная репа. Как же без нее!
Хотя здесь — погорельцы, деревенщина. Да и хозяйка — вдова, это тут страшное дело, обмолвился в дороге Лисовин, какая это лютая вещь — 'бабья яма', когда в семье мужика нету. Так-то у Паштета соображения были по бедоносности чисто женских семей — но вот оно все наглядно, тут мужик — кормилец в прямом смысле слова. А бабе одной — совсем все трудно.
Повечеряли быстро — и видно было, что Кузнечиха банально голодная — особенно на мясо ее прямо таки потянуло, грызла твердую вяленую конину, аж за ушами трещало. А Паша откровенно женщиной любовался — и чувствовал по ответным быстрым взглядам — что проскочила между ними искра. Бывает такое, не зря психологи давно толкуют — женщина о мужчине судит и решает все про себя — в первые же минуты общения.
Нежило, свиненок мелкий, сидел в сторонке, держал на мордашке очень снисходительное выражение и Пауль на будущее решил утром надрать мальчишке нахальному уши. Ибо — нефиг!
Каша оказалась вообще несоленой и Кузнечихе было явно стыдно за такое угощение. Вдвойне — когда Пауль спросил, что за грибы? Оказалось белые и подосиновики, что в будущем означает — почти трюфеля, так-то, дорогущие. А сейчас стыдоба, гляди-ка. Ну да, толковал Пятой Барсук, что по дороге хочет соли купить, понятное дело.
Тут Паштет про себя рассмеялся, потому как по странному ходу мыслей мозг вдруг явил как живую — картинку из инета, где в старой крестьянской избе за столом мужик говорил своей жене, которая как раз горшок с едой ставила:
— Мне лавандовый латте на цикории и пекановым молоком с кокосом!
На что суровая крестьянка отвечала:
— Сходил бы на исповедь, бесноватый!
Как бы здесь смотрелись роллы, суши и прочая моднявая хрень? Таких и слов-то не знают! Впрочем, ужин есть ужин, даже если его и положено отдавать врагу, о чем опять же все тут не в курсе.
Ну — недосол на столе — а пересол на спине — как успокоил хозяйку попаданец, благо у него в рюкзаке соль имелась еще в достаточном количестве, он ситуацию исправил. А так — съедобно и ладно.
Запили пир горой кипяченой водой и опять Пашу пригласили в жилище, на ночлег.
Чуточку смутившись, мушкетер приглашение принял. Привычно уже наклонив голову, чтоб лоб не расшибить, вошел в душноватое, пахнущее дымом и дегтем темное помещение. И тут его словно кто цепкой лапой за плечо схватил, останавливая. Дернулся, глянул — кто тут такой дерзкий?
А никого нету, сам не внимательный. Зацепился рукавом за торчащий из плетеной дверцы сучок, хотел чертыхнуться, но вовремя одумался — не в солдатском обществе, чай.
Гвозданулся впотьмах обо что-то угловатое коленом, зашипел от боли, бормоча слова разные, но тихонько — знал уже — жилье поганить бранью не годится.
Хозяйка оглянулась, теперь когда глаза привыкли — увидел, что она что-то делает с горкой багряных угольков в углу.
Пауль присмотрелся — понял, что хозяйка пытается поджечь лучинку, но получается не очень. Смущенно глянула на него через плечо, запыхтела старательно, вздувая огонек. Шагнул аккуратно поближе, благо недалеко — крошечное жилище-то. Определенно не получалось у маленькой хозяюшки освещение наладить. Попаданец хмыкнул, сунул руку в карман, где держал коробок спичек на тот случай, если в дороге вдруг понадобилось бы фитили быстро запалить и тем блеснуть перед камарадами, достал спичку, черканул и аккуратно взяв вздрогнувшую женскую руку, поднес пламя к кончику деревянной палочки.
Пару секунд опасался, что сгорит спичка раньше, но лучинка затрещала и скоро уже горела как ей и должно. Хорошая лучинка, сухая и смолистая, света правда дает мало, хуже свечки.
Если он хотел поразить Кузнечиху в самое сердце — то определенно это удалось. Смотрела на огонь круглыми глазами и вроде как даже дышать прекратила.
— Ты — колдун? — с явным страхом в голосе спросила она.
— Нет. Это такое приспособление — как огниво. Ну кремень, кресало...
И Паштет сообразив, как подтвердить свои слова — перекрестился. Хозяйка только поморщилась, проворчала тихонько, как умеют женщины — вроде и про себя и чтобы мужичина услыхал:
— Басурманин!
А, ну да — вон в углу темная доска висит, икона, понятно. А он и вошел как немец и повернут сейчас не в ту сторону.
— В Исуса Христа я верую, а мелочи не важны! — уверенно заявил попаданец.
Девочка-женщина поджала губки, явно отнесясь к его словам скептически, завозилась, устраивая лежбище на нарах — узковатых, как на вкус Пауля. Получалось, что спать они будут вместе. Немножко удивился — но больше в тесной землянке было некуда завалиться.
А потом Кузнечиха, виновато пошептав что-то перед доской в углу и перекрестившись, завесила угол какой-то дерюгой. Повернулась к гостю, глянула странно — и вышагнула из соскользнувшей с ее плеч одежды, так это вмиг случилось, что Пауль только успел рот открыть в изумлении. И оторопел. В голове пронеслось только, что вот прям как в 'Ведьмаке' так вампирица столь же ловко избавилась от одежки, но там она сразу же стала невидимой, а здесь женщина никуда не делась — стояла во всей своей сияющей красе, зная, что хороша собой и не стесняясь наготы. Царственной наготы, победной!
В отличие от Павла, который почувствовал, как полыхнули красным его щеки и уши. И эта крестьянская девчонка без своих мешковидных одежд неожиданно оказалась по-женски прекрасной. Невысокая, стройная, вроде худенькая, но с неожиданно крепкими бедрами и круглыми аккуратными грудями, увенчанными розовыми горошинками сосков. И словно вся светилась перламутрово. Точно русалка или суккуба под лунным светом!
Пока мозг попаданца приходил в себя, тело само по себе шагнуло к женщине и протянуло руки. Запоздало подумалось — мозоли на пальцах, огрубели лапы! А тут — шелковистая нежная кожа! Не поцарапать бы!
А потом мозг бросил бесполезное управление и Пауль радостно свалился в вихревой безумный штопор, успев только кинуть нож на столик (вколоченный уже рефлекс оружие под рукой держать в этом злобном мире) и потушить лучинку, которая теперь откровенно мешала. Не из-за стыдливости, а чисто в последней вспышке разумности — на лежанке был ворох сена под тряпками и светца, чтоб вставить лучинку туда не успел найти, только еще запалить жилье не хватает, страсть конечно полыхнула, но не так же!
И вроде грубая пейзанка, а пахло от прижавшейся к Пашке женщины мятой и еще какими-то травами, отчего кружилась голова и одурел мужчина совсем. То, что вдовушка оказалась страстной, но какой-то не шибко опытной, тоже подхлестывало. А вместе с тем, что отдавалась она не в пример разумным и строго дозировавшим доступ к телу особям будущего, а вся, без остатка — окрыляло дорвавшегося Пауля. И слившийся с ней в единое целое попаданец только и успел подумать глупое:
— Дружбой ночью не займешься!
Хотя враждой такое действо тож не назовешь. А дальше уже и думать не получалось. И длилось это наслаждение долго, но счет времени был потерян и потому когда запыхавшийся и уставший от восторга мужчина внезапно провалился в неожиданный сон, даже не успев хрестоматийно повернуться к стене — сам Пауль бы не сказал. Проснулся на момент, потому что пушистые волосы щекотали щеку — понял, что лежит на чем-то жестком, колючем — но на это наплевать, сил нет ворочаться, да и на плече уютно женская головенка устроилась — и ручкой обхватила поперек груди и ножку закинула прижавшись тесно — и так привычно словно и никакой по времени разницы нету. Погладил женщину по гладкой спинке со всей возможной нежностью, хозяйка коротко мурлыкнула, не просыпаясь, прижалась теснее...
А Паштет опять как провалился... Вот словно кнопочку нажали и выключился организм...
....
Девчоночий визг словно раскаленный гвоздь в голову воткнулся.
— Тата... — и как обрезало.
И собачонки какие-то загавкали одна за другой. Истерично, заполошно, испуганно.
Паштет спросонья подхватился, как по крику 'Рота подъем'! Спрыгнул с лавки, чудом не расшиб башку о низкую крышу.
Светало, а может и глаз к темноте привыкли, уже можно разобрать что где даже и без лучины. Не соображая, чисто на инстинктах ухитрился влететь на ходу в свой бронежилет, схватил стоявшую наготове у входа аркебузу и выскочил наружу, на этот раз не зацепившись за сучок.
Точно, собачий час — начинает рассветать, но только-только.
А что снаружи?
Увиденное не понравилось крайне!
Прямо напротив входа оказался конный воин — полностью готовый к бою, в шлеме и кольчуге, с саблей наголо и по лезвию текло красное... Второй такой же — но куда победнее снаряженный и куда моложе — сразу и не скажешь, почему так показалось — но ощущение твердое — как раз спешивался у палатки с Нежило.
Тот что напротив Паштета был, явно старший — загорелым, морщинистым лицом словно в мультике выдал сразу гамму чувств.
Он определенно удивился, может быть даже чуточку напугался — определенно рассердившись на себя за это, и широко осклабился, довольный, словно кот у полной миски со сметаной. Это было как-то неправильно, попаданец был уверен, что враг вот сразу кинется конно в атаку, а тот словно в театр пришел и предвкушает! И даже похоже собирается тут сам какое-то представление товарищам устраивать, такое возникло ощущение, потому как он своему приятелю что-то со смехом сказал. И тот так же весело отозвался. Заверещал пойманным зайцем Нежило — его за ногу потащил из палатки второй воин. Крымчаки заржали в голос и верховой не спеша стал слезать с коня.
А по деревушке — вой, визг, крики словно взрывная волна прокатилась.
Тут Паштет немного пришел в себя и глянул на ситуацию со стороны. И чуть не застонал от досады. Голый дурак в одной серой жилетке и с фитильным ружьем — без горящего фитиля! Выскочил заполошно, видно, что тепленьким попался! Бери голыми руками такого!
Опрокидью кинулся обратно в землянку. Голова со сна не работает вовсе, забыл, куда дел фитили! Да и темно в жилище-то! Гвозданулся походя головой все же о бревна крыши, зашипел от боли и досады — и просветлел умом. Не беззащитен ведь! Самопал заряженный в руке — аргумент весомый, только огонь нужен!
Огонь!
А спички — да вот они, ночью ж зажигал ими лучину! Так и лежат!
Есть, грохотнули в открываемой коробке, немного трясущимися пальцами ухватил сразу пучок из нескольких спичек.
— Урус, вихади! — насмешливое снаружи.
И дверка нараспашку! Черный силуэт на фоне серенького утреннего неба.
Паштет сам не понял — сколько у него рук оказалось внезапно. Потому что потом не получилось ход событий понять — одной рукой чирканул по коробку спичками, второй рукой придержал, очевидно, коробок, третьей отжал скобу спуска, открыв полку с порохом и туда ж сунул вспыхнувший огонь и как только шибануло пороховым дымом, четвертой рукой перехватил аркебузу и донаправил ствол в силуэт.
Причем все сразу!
Налетчик был матерым воином и попытался одновременно увернуться и достать Пауля саблей, но зацепился кольчужным рукавом за торчащий из дверцы сучок — как и Паша вчера. Секундная помеха, пустяк вроде — а роковой оказалось — порох-то горит быстрее. И самопал громоподобным обвалом бабахнул в тесной землянке, показалось на миг, что даже крыша подпрыгнула!
Воину пуля попала в середку туловища и не отбросила кинематографично, а сложила его пополам, так, скорчившись, он и сунулся головой под босые ноги фон Шпицбергена. Помня о недобитках, которые опасны вдвойне — попаданец тут же долбанул голой пяткой в шею раненого врага. Попал удачно, хоть и мешал пороховой дым, но не глядя махнул рукой по столику, цапнул пальцами знакомую рукоятку ножа и перехватив поудобнее — пырнул лежащего туда, где артерии проходят. Брызнуло струей, хлестануло горячим туго по руке и голым ногам.
Визг Нежило по ушам режет! Паша, пригнувшись, кинулся вон из жилища наружу.
Второй воин-налетчик пытается отлепиться от клещом вцепившегося ему в правую руку мальчишки, нож тянет из ножен левой рукой, но неудобно, неловко ему. Увидел выскочившего Паштета, дернулся, но уже не успел. Попаданец в пару прыжков лютой фурией подлетел к дерущимся, размахнулся было для размашистого пинка, тут же подумал, что босой ногой по обшитому бляшками наряду пыром бить было себе дороже и вместо этого огрел врага по спине пищалью, как дубиной. Гость из Крыма видел замах ногой для удара и прикрылся от него, как мог, согнувшись слегка и выставив свободную руку. Потому плюху по горбу отразить не успел!
Сам подставился.
Паша обрадовался, что влепилось хорошо, гулко, с треском, но не оружие сломалось, а что-то в крымчаке хрустнуло, добавил прикладом в лицо под мятой мисюркой, маханув длинным размахом — и опять попал! От удара эрзац-шлем вместе с тюбетейкой прочь отлетел, хорошо врага тряхануло!
Сам не ожидал, что обманет финтом футбольным! А — получилось!
Крымский налетчик рухнул с лязгом и грохотом на землю, схватился руками за лицо, между пальцев жижа какая-то кровянистая потекла.
Оттуда, где ночевали немцы — спаренный выстрел! Почти слились бабахи! Живы, проходимцы, но и там напали дезертиры ханские! Это ж их сколько тут?
Тут же третий — и почему-то решил, что это гвозданул из овина Хассе. Неужто уже опытный стал и отличает выстрелы разного знакомого оружия?
Сам завертелся, ища на земле оброненный ножик. Бросил его у выхода, перехватывая обоими руками пищаль перед ударом — а теперь он нужен!
Что-то мелькнуло на краю поля зрения — резко повернулся, чуток оторопел — его бабенка, глаза на поллица, уже в рубахе и с аккуратно повязанным на голове платочком — когда только успела — выскочила из землянки. И босые ноги словно в алых тапках — вляпалась в кровищу на полу. А в руках держит его ножик — и уверенно так держит.
