Морана-2

Хозяйственно прибрав в свою планшетку разведсводку и стопочку листовок, Иван Алексеевич повернул голову к мастерской — и ожидаемо не увидел там гефрайтера Биссинга, еще недавно бодро вычищавшего от нагара снятый с почившего бомбардировщика крупнокалиберный авиационный пулемет.

— Ну, во-первых, не военнопленным, а кандидатом на вступление в наш партизанский отряд...

— Из фашистов в партизаны, значит? Лихо!

Покосившись на говорливого разведчика, Сошкин глотнул остывающего чая и продолжил:

— Во-вторых, никакой он не фашист: в гитлеровской партии никогда не состоял, всю жизнь слесарил на автотранспортном предприятии — и в армию его загребли по мобилизации. В-третьих, он полезный: хорошо разбирается в разных железках, и учит мужиков на немецком балакать. Сам-то он по-нашему еще плохо говорит... Но если вам очень надо?..

Быстро записав очередные интересные сведения в блокнот, военкор подтвердил:

— Надо! Это же замечательный пример того, как немецкий пролетариат переходит на нашу сторону, и тем самым...

Оба москвича едва заметно дернулись и задрали головы вверх, услышав характерный звук приближающегося самолета. Разом напружинились и привстали, в полной готовности бежать и прятаться по команде "Воздух!", но заметив спокойствие партизан, медленно уселись обратно. И тут же начали высматривать источник характерного гула: не сразу, и не без труда, но все ж таки разглядев сквозь масксети и густые вершины высоких сосен — характерный двухбалочный силуэт немецкой "Рамы", под крыльями которой висела четверка небольших авиабомб. Почти скрывшись из виду, "Фокке-Вульф 189" вдруг задрал нос и начал набирать высоту: одновременно из его кабины вывалилось что-то небольшое, тут же рассыпавшееся на множество маленьких белых точек листовок, что на манер осенних листьев начали кружить, разлетаться в стороны и — медленно планировать на лес.

Заглянув в кружку старшего политрука и досадливо покривившись от вида кипрейного чая, лейтенант Иманов небрежно обронил:

— Разлетались, стервятники... Мы у себя в отряде одну "Раму" ссадили с неба сосредоточенным ружейно-пулеметным огнем, и еще две обстреляли — теперь не рискуют ходить над головами!

Меж тем, не только отцы-командиры проигнорировали угрозу с неба: поварихи тоже продолжали дочищать загодя отмытую картошку, не собираясь куда-то бежать. Единственно, когда через несколько минут откуда-то с востока раздались едва слышные хлопки, женщины ненадолго подняли головы и перебросились несколькими неслышными фразами — после чего вернули внимание к постепенно уменьшающейся горке светло-коричневых клубней. Пара газетчиков, в своих непрерывных командировках по Западному фронту уже не раз попадавшая под вражеские авианалеты, от вида такой идиллии окончательно успокоилась — и проявила закономерный интерес:

— Это же недавняя "Рама" по кому-то отбомбилась?

— Она. Не оставляют нас немчики своими заботами: эти вот, на самолете, помогают в заготовке дров.

— В каком смысле?

Деликатно прикрыв могучий зевок ладонью, Сошкин равнодушно (потому как спать хотелось все сильнее) пояснил:

— Мы в нескольких километрах отсюда ложный лагерь устроили, между торфяником и старой вырубкой леспромхоза. Тропинки натоптали, костры по ночам иногда палим, по "Рамам" из пулемета постреливаем... С земли-то сразу понятно, что это обманка: но с высоты за первый сорт идет. Эти вот дурачки прилетят, бомбы с листовками сбросят и довольны; мы же в ответ изображаем, что после бомбардировки лагерь немного в сторонку перенесли. Из веток накидаем видимость шалашей и землянок, потом понемногу ломаные деревья распиливаем и к себе утаскиваем...

Зависнув на несколько секунд, военкор торопливо застрочил в блокноте: Сошкин же, успешно подавив очередной сонный зевок, внезапно посветлел лицом. Через несколько секунд, пролетев между частыми опорами низкого "неба" из масксетей, крупный ворон бесшумно спланировал прямо на стол — и пока гости удивленно округляли глаза, птица немного повозилась с небольшим футлярчиком, закрепленным на ее лапе, вытягивая клювом что-то маленькое и белое. Странно, но поварихи, едва ли не проигнорировавшие недавнее появление в небе авиаразведчика, заметно оживились при виде куда более мелкого летуна...

— Ого! Это что у вас, такие почтовые голуби в Белоруссии водятся?..

Вразвалочку дошагав до Ивана Алексеевича и бросив на подставленную им ладонь крохотный рулончик бумаги, ворон оглядел вишневыми бусинками своих глаз остроумно пошутившего фотографа, и на диво внятно ему ответил:

— Пр-ридур-рь!

Замерев, газетчики удивленно захлопали глазами; дружно заухмылялись старший политрук со старлеем — что же до Сошкина, то его куда больше интересовало содержимое записки, и еще один поистине шкурный вопрос:

— Хугин, ты пока до меня летел, Виктора Михалыча не видел?

Помолчав немного, Птиц басисто заверил:

— Скор-ро!

После чего в несколько мощных махов крыльями перелетел на короткую толстую ветку, воткнутую возле одной из бойниц-продухов командирской землянки: уверенно протиснувшись меж стеблей сухой травы, ворон скрылся внутри — оставив гостей приходить в себя от удивления. Игнорируя посыпавшиеся от корреспондентов вопросы, заместитель председателя отряда нацепил очки и бережно развернул записку: прочитал, непроизвольно шевеля губами в процессе, и довольно улыбнулся:

— Ну вот, еще под три десятка гансиков упокоили!

Запихнув клочок бумаги в карман и повернув голову к поварихам, политрук громко позвал:

— Виталина!

Одна из женщин тут же отозвалась:

— Ась?

— Ускоряйтесь, мужики с Михалычем уже на подходе! Тимофей, ты где там?..

Из темноты дверного проема позади гостей тут же проявился силуэт уже знакомого им партизана — что объясняло ощущение чужого взгляда, которое они порой чувствовали своими затылками и спинами.

— Давай, буди всех: пусть еще воды натаскают, и баней займутся...

Терпеливо дождавшись, пока отрядный политрук раздаст ценные указания, военкор Каплевский подсел к нему поближе и начал нагло домогаться-любопытствовать:

— Товарищ, а что это за птичка такая сейчас прилетала?

Мученически вздохнув, Сошкин на остатках терпения ответил:

— Ручной ворон лейтенанта Морозовой.

— А что?..

— Со всеми вопросами о нем обращайтесь к ней!

— Угум, поспрашиваем... Я правильно понимаю, что она с бойцами вашего партизанского отряда недавно уничтожила еще каких-то фашистов?

Окинув взглядом горящего служебным энтузиазмом москвича и осознав, что он так просто не отстанет, Иван Алексеевич нехотя достал из кармана короткое послание. Взвесил на руке, и без особого желания передал товарищу Каплевскому — над которым тут же навис его напарник-фотокорреспондент.

— Это что, такой партизанский шифр? И что означают эти цифры и значки?

— Вот этот — немецкие железнодорожники: рядом значок фугасного заряда и значок трофейных шпрингмин. Вот той закорючкой она венгров из охранных частей обозначает. Этим показывает, что закрыла проход в наших минных полях возле леса.

— Так-так: три шпрингмины, и... Это же изображение пули, я правильно понимаю? Отлично, просто отлично!

Синий карандаш в руках военкора буквально летал по страницам блокнота перенося на них материал сразу для нескольких отличных статей: и пока газетчик этим занимался, старлей углядел кое-что интересное. Во-первых, вышедшего под свет закатного солнца заспанного партизана в форме младшего сержанта РККА. Во-вторых, занося ведра с картофельными очистками на кухню, одна из поварих отдернула брезентовый полог, за которым оказалось не продолжение поленницы дров — а проход в что-то вроде вкопанного в склон лощины бревенчатого загончика-склада. Всю его левую стенку занимал высокий штабель брезентовых и джутовых мешков с картошкой; вдоль торцевой стенки тускло поблескивали покатыми боками с десяток дюралевых сорокалитровых фляг, и деревянный ларь с откинутой крышкой — в который женщина и вытряхнула картофельные кожурки. Но интереснее всего выглядела правая стена: там на вбитых в землю подпорках было устроено что-то вроде стола, на котором собрали немудреный аппарат с парой вместительных баков, корытцем для воды и медным змеевиком, лучше иного транспаранта выдающим предназначение данной установки.

— О-о? Да вы тут основательно устроились, как я погляжу: в соседней лощине целое подсобное хозяйство развернули — коровник отстроили, птичник соорудили, сеном основательно запаслись... Но самое главное поближе к кухне разместили, а? Так-то что не воевать, да, товарищ политрук?

Неправильно истолковав интерес Иманова, счетовод-политрук сходу окрысился:

— Всю эту скотину и птицу привели с собой те хуторские, что вступили в наш отряд в самом начале войны! Колхозного добра тут ни травинки, ни зернышка!!! А то, что мы копаем картоху с полей, так на это есть особое указание штаба Минской бригады: нас Большая земля не снабжает, как некоторых — мы даже взрывчатку сами себе из снарядов вытапливаем!

Всполошившись, старший политрук тут же поспешил вмешаться:

— Тихо-тихо, Алексеич! Ты чего на пустом месте завелся? Старлей ни на что такое и не думал намекать.

Наконец-то отследив направление взглядов наглого копытника, Сошкин успокоился так же быстро, как и вспыхнул:

— Ну так и спросил бы прямо! Есть такое, гоним понемногу из картофельных очисток. Спирт. Сугубо для медицинских целей: лекарствами нас немец не балует, а лечиться от болячек как-то надо, вот и делаем настойки на травах.

Посыл гости расшифровали правильно: угощать их высокоградусным натурпродуктом никто не собирался. Поскучнев, неунывающий старлей тут же покинул стол и направился к партизану с петлицами пехотного младшего сержанта, явно намереваясь учинить тому пристрастные расспросы. Следом за ним Сошкин избавился и от назойливых газетчиков, отправив их пообщаться с кандидатом в советские партизаны — сам же все чаще поглядывал в ту сторону лощинки, что вела в глубь леса. Увы, но сбагрить куда-нибудь еще и коллегу-политрука не получилось, так что пришлось терпеть его рядом с собой:

— Иван Алексеич, ты чего как ежик, во все стороны иглами топорщишься? Не с той ноги сегодня встал, что ли?

— Встал? Да я едва пару часов поспать успел до вашего прихода!

— Ну знаешь, на нас эти москвичи тоже неожиданно свалились!.. И на Жената ты зря разошелся: он же так, по-доброму позавидовал. Мы ведь тоже и картошку копаем с тех же полей, и своим подсобным хозяйством понемногу обзаводимся...

Запнувшись, старший политрук остатков сто шестой казахской кавалерийской дивизии с едва уловимой тоской продолжил:

— Коней вот только совсем мало у нас: и держать негде, и кормить нечем. Уже половину пришлось...

Вздохнув и буркнув что-то на родном языке, товарищ Кульмагамбетов внезапно поинтересовался:

— Алексеич, а что это у тебя лейтенант Морозова в беспартийных ходит? Нет, само собой, по возрасту ей даже кандидатство на вступление в партию не светит: но уж в комсомол-то — прямая дорога?..

Уловив боковым зрением что-то непонятное-черное, гость повернул голову и непроизвольно дернулся, обнаружив недалеко от себя тихо сидящего на ошкуренном бревне ворона.

— Ух, шайтан кыс!..

Недовольно зашипев на мужчину из-за его резкого движения, крылатый сосед отодвинулся подальше и слегка раскрыл клюв — отчего у мужчины создалось полное впечатление насмешки. Не выдержав такого нахальства, политработник махнул на него рукой и повторил уже по-русски:

— Чертова птица! Кыш отсюда!!!

Басисто и уже точно насмешливо каркнув в ответ, ворон несколько раз скакнул по бревну подальше — и опять замер, не собираясь никуда улетать. Впрочем, продолжить разговор о делах отрядных-партийных у гостя уже не вышло: еще минуту назад пустая, лощинка внезапно начала наполняться наконец-то вернувшимися в свой лагерь партизанами. Заходя под полог масксетей, пожилые, зрелые и молодые мужчины с нескрываемым облегчением скидывали с себя разнообразные мешки и ящики, аккуратно укладывали на землю самодельные носилки с какими-то баулами, небрежно сваливали увязанные веревками стопки новеньких немецких шинелей и исподнего. Последними появились одна за другой четыре двухколесные тележки, нагруженные мешками, что называется "с горочкой": с нескрываемым облегчением выпутываясь из их постромок, усталые партизаны усаживались рядом и доставали — кто фляжку с водой, кто пачку трофейных сигарет.

— Ну куда вы ее тут, на проходе кладете! Сразу на склад масло заносите!..

Процессом перемещения честно затрофеенных материальных ценностей уверенно руководил крепкий и рослый мужчина лет шестидесяти; один рукав его потертого брезентового плаща был аккуратно заправлен в карман, так что он был единственным, кто ничего на себе не тащил. Что не помешало ему начальственно рыкнуть на двух бойцов, взопревших от тяжести и неудобных габаритов пятидесятилитровой бочки с каким-то растительным маслом — заставив их утащить ее в один из недоделанных бревенчатых срубов.

Убедившись, что все идет как надо, главный партизан "Чырвоной зары" окинул внимательным взглядом горку законных трофеев, довольно огладил свои роскошные усы с частыми нитями седины, и неспешно направился к двум политрукам. Поправка: к одному, потому как Иван Алексеевич бросил гостя и поспешил донести до давнего друга и начальника самые важные на его взгляд новости — с чем успешно справился аккурат к моменту, когда председатель партизанского отряда неторопливо добрался до центра лагеря.

— Здравствуй, Виктор Михалыч!

— И тебе не хворать, Сагадат Мандагожинович!..

Едва заметно поморщившись от не совсем правильно произнесенного отчества, товарищ старший политрук только и успел набрать воздуха для следующей фразы — но его опередил низкий голос председателя отряда.

— Лексеич, давай-ка иди отдыхать: мы тут и без тебя управимся.

Кивнув, отрядный политрук с нескрываемым облегчением ретировался: уходя, он еще успел услышать обрывок начавшегося разговора:

— Слушай, Сагадат, каким местом в штабе бригады думают? Когда будет зимняя обмундировка? Меньше недели до октября осталось! Мне что, мужиков в немецкую форменку одевать, а? Нет, ты скажи мне, как старший политрук: это что за ерунда такая?!? Фашистов уже в зимнее начали переодевать, а мы что, первого снега ждем? Я ведь с этим вопросом и до Центрального штаба дойду, если понадобится!!!

Услышать, и злорадно улыбнуться: уж Пихалыч-то сто процентов отыграется на всех гостях за его вынужденную бессонницу...

Глава 5

На исходе ночи низкие тучи наконец-то разродились холодным дождем: его тихий размеренный шорох сразу же наполнил весь лес, приглушив все иные звуки. Прилетающие с неба капли оседали сначала на верхушках деревьев, затем понемногу спускались вниз, стекая крохотными струйками по стволам; накапливались мелкими жемчужинками влаги меж иголок сосновых веток — и тоже срывались вниз, расплескиваясь по толстому слою опавшей хвои и листвы.

Хрусть-щелк!

По этому же золотисто-рыжему ковру с вкраплениями зелени неспешно двигался небольшой отряд — то и дело влажно чавкая подошвами сапог, либо похрустывая попадающими под подошвы мелкими веточками. Укутанные в плащ-палатки бойцы почти не глядели по сторонам: во-первых, скрытое за слоем свинцовых облаков небо не торопилось светлеть, предвещая скорый восход солнца. Так что в лесу все еще было темно, и куда полезнее было слушать, а не смотреть: впрочем, монотонный шелест дождя и это занятие делал почти бесполезным. Во-вторых, до них этим же путем два раза прошлась немалая толпа мужчин, оставившая после себя неплохую тропу. В будущем это могло стать проблемой, пока же являлось несомненным удобством.... В-третьих, и это было важнее всего, пятеро бойцов твердо верили своему командиру, что уверенно вышагивала во главе их небольшой, но порядочно нагруженной трофеями колонны. Сама же младший лейтенант Александра Морозова уже давно не испытывала никаких проблем с передвижением в любой темноте: и тот же предрассветный лес для нее выглядел совсем иначе...