Беглецы. Новая реальность

Ах да, забыл написать — нашей группе предоставили недельный отпуск. В общем каждый вечер, после работы мы встречаемся с Баженой. Нет... я таких еще не встречал! И неважно, что она из девятого, а я с двадцать первого века! Зато у нее память такая, что раз услышит, запомнит намертво. Она уже научилась читать — я помог, и врачи и записалась в библиотеку. Изучает нашу жизнь! И да, кстати она уже знала алфавит, только славянский — глаголицу! А еще она читает и говорит на греческом!

24 ноября

Двое суток подряд валил снег и только утром снегопад закончился. Но город полностью завалило. А еще позавчера только по ночам подмораживало, а тут раз, и — минус пятнадцать! Чертова погода! Да... Бажене вовремя комнату дали! Не представляю, как бы она зимовала в палатке! Понимаю, она не избалована и в курной избе далеко не курорт, но слава богу, что так случилось! А охранников ее поселили в казарме, где у нас наемные варяги живут.

В общем Совет колонии объявил субботник, хотя дурдом это! Трактора же есть, а они все экономят — мужские руки то бесплатные! Хотя... если подумать, то, может они и правы? Некоторые детали не изготовить, а запас очень ограничен! Ну в общем все мужики вышли со своими лопатами. Пришлось и мне выйти, хоть и в отпуске был. Так у нас только штыковые были. Ими и пришлось маяться. Так пахнуло родным Краснодарским училищем! Короче за пару часов город почистили!

В обед нас с братом матушка погнала в погреб: снег натащить в 'холодильник' — он у нас двойной. В первом отделении основная часть припасов. А во второе, куда мы снега набросали, будем хранить мясо и рыбу мороженные. Говорят, что снег там сохраняется до глубокой осени. Сомнительно это, но посмотрим. В любом случае до весны снег сохранится, а то все эти соления и копчения надоели уже. Хочется свежего мяса или хотя бы свежезамороженного!

Давненько я не был в погребе. Матушка закрепила обязанность бегать за припасами за Алексеем. Да и некогда особо было — служба! Короче нехило родители затарились! Картошки и овощей всяких — сто процентов до лета хватит, хотя картошку придется экономить, чтобы на посев осталось, грибов соленых две бочки, да сушеные еще, да меда бочонок, солений — полсотни банок. С крышками напряг, так после консервации заливают банки воском — и всего делов! А его у местных море. Ну и колбас всяких, копчений да рыбы сухой, да копченой и соленой — в связках, корзинах и бочках — море.

Так-то с продовольствием пока нормально все. Два магазина у нас в городе. Они и продуктами торгуют и вещами. Один государственный. Ассортимент там плохенький, но дешево и качество нормальное. Кстати только там хлебом и торгуют, а он у нас вкуснейший. Когда свежий, корочки— обалдеть! Второй почему-то прозвали кооперативным, хотя его открыл дядя Экимян — он наладил прямые поставки продуктов из Смоленска. Цены там кусаются, но не на все и ассортимент побольше. От еды до золотых украшений! Даже самодельной лапшой торгуют — городские женщины вручную готовят. А уж пироги там: постные с горохом, репой, с солеными грибами, и с зайчатиной, с мясом. Ум отъешь, если утром взять, когда они еще паром дышат!

И да не надо думать, что мы только покупаем в Смоленске. Местные купцы в очередь стоят за нашим товаром. Помимо всего прочего, наши начали продавать комплекты лат. Уж больно местным они понравились. Да и местные, кто с князем Олегом на нас ходил да выкупился уж больно их расхваливают! Так что заказов у Архиповича на них заказов полно. И еще швейный цех начал выдавать столько рубашек, штанов и юбок с платьями, что девать их некуда. Так их сбыли оптом в Смоленск, купцу Лобану, но договорились, что продавать он их будет не в Смоленске — нечего разорять местных и отношения портить! Цена одинаковая, но наше качество несомненно лучше. Вручную так не сошьешь, как на машинке, да и всякие карманы с пуговицами для местных были откровением.

Зы. Сам не видел, но говорят, что наши накопили на общественном складе для города зерна на год вперед. А еще говорят, если аборигены весной голодать будут — мы поделимся. Не бесплатно, конечно, а за отработку, да и семян овощей наших хотят местным дать на тех же условиях. А то уж больно мелочь у них растет! Невыгодно покупать!

* * *

Вечер опустился на город плотной сизой прохладой. Егор шел, поскрипывая свежим снегом, выпавшим к ночи, от больницы неспешно, чувствуя, как за спиной остается островок странного тепла и тишины, который был вокруг Бажены. Дом, напротив, встретил его шумом и светом. Из распахнутой двери родительской комнаты тянуло паром от картошки и мяса.

Семья ожидала у накрытого белоснежной скатертью стола. Он широко улыбнулся. Дома! Наконец, дома, — днем удалось только забежать на минуту, а потом пришлось уйти разгружать катер и еще с Баженой...

Посредине дымила аппетитным паром сковородка жареной картошки — главное блюдо, ну и по мелочи, соления мясные и овощные, копчености и тушка жареного на костре дикого кролика.

'Странно — подумал Егор, вроде не праздник. Картошку-то берегли до лета... Чего это мама так расщедрилась?'

Урожай, правда, сняли хороший, но посадили мало. Теперь только после следующего урожая картошки будет вдосталь.

— Ну, наконец-то! — встретила мать. Ее лицо, обычно строгое, светилось беспокойной радостью. — Иди, иди, садись. Все уже остыло, грела-грела.

Отец молча кивнул, но в глазах мелькнуло любопытство. Брат подмигнул лукаво.

— Мам, — протянул Егор, — по какому случаю праздник?

— Ну как же, как же. Ты с разведки вернулся благополучно. Давай кушай, потом расскажешь! — и не утерпела, добавила материнское, — руки помой!

Егор хмыкнул, молча прошел к медному рукомойнику и помыл руки. Еда была вкусной, сытной, но он ел автоматически, еще чувствуя на ладони прохладу Бажениных пальцев, когда она прощалась с ним у больничного крыльца.

Первым не выдержал крутившийся от нетерпения брат.

— Ну что там у вас было, говорят круто пришлось?

— Ну что ты Егору даже поесть толком не даешь! Не видишь, как исхудал то от походной еды! Небось одна сухомятка! Ну, рассказывай!

Она с надеждой смотрела в лицо старшего сына, и он понял — не отвертеться.

Егор рассказал о путешествии, опуская самые страшные детали. Лишь вскользь упомянул, что побывал в плену, как их катер едва не утонул, напоровшись на камень. Отец с братом слушали, затаив дыхание. Мать украдкой несколько раз перекрестилась. Кое о чем вообще умолчал, например как Бажена 'командовала' муравьями. Мать после бегства из старого мира Постапокалипсиса зачастила в храм отца Павла, и он опасался реакции матери на его неоднозначную подругу.

— Спасибо те Господи, что живой-здоровый вернулся, — выдохнула мать. Потом, помолчав, осторожно спросила: — А эта... Бажена, кажется? Она там как... проявила себя?

— Она спасла нас, — Егор настороженно посмотрел на мать. — Без нее не вернулись бы назад.

— Слышала я, слышала, — голос матери стал суше, и он мог поклясться, что в нем проскочили нотки презрения. И в глазах, слишком знакомых, читалось нечто брезгливо снисходительное. — За это ей, конечно, спасибо, но аборигенка...

Мать поморщилась, а Егор сжал губы в злую строчку.

— К тому же эти ее странные способности, — мать в упор посмотрела на старшего сына, в голосе ее прозвучали неожиданно мягкие, увещевающие нотки. — Говорят она колдунья! А ты в курсе что местные до сих пор приносят идолам в жертву людей?

В кухне повисла гробовая тишина.

Отец нахмурился.

— Ольга, ну что ты нагнетаешь? Девица, говорят, отряду Ушакова неплохо помогла. Ну что ты, в самом деле? — в глазах и голосе его была тревога.

В голове у Егора всплыло первое появление Бажены, еще в их мире в странном сне, в образе медведицы. Тогда он сразу почувствовал, что она нечто важное в его жизни. Как она, вся такая прекрасная и загадочная, спасла их.

Следом нахлынули другие воспоминания. Вкус ее губ и тепло прижавшегося к его груди тела. Таинственная красавица, что может быть желаннее для истосковавшегося по женской ласке мужчины?

Он откинул сомнения, словно надоедливую мошкару.

— Мама, ты ничего не понимаешь! Она не колдунья, — резко, звеняще отчеканил Егор. — Она... ведунья и приносит добро. И она спасла мне жизнь.

— Мне жизнь... — повторила Ольга. В голосе появилось раздражение, а лицо заалело. — Да ты сам не свой! Она, может, и не спасала вовсе, а приворожила... Нет, Егор, я не позволю! Прекрати с ней видеться. Слышишь? Немедленно прекрати!

Кровь ударила в виски, заглушив на мгновение материнский голос. Белая скатерть, пар от картошки, знакомые лица — все поплыло, стало чужим и ненужным. И только эти два слова — 'не позволю' — горели в ушах раскаленными гвоздями. Егор поднялся, стул с грохотом упал назад.

— Я не мальчик, чтобы мною командовать! — его голос стал низким и опасным. — и буду сам решать, с кем мне видеться.

— Пока в нашем доме живешь — будешь слушаться! — крикнула мать. Отец, открыл было рот, но мать перебила. — Она тебя погубит! Я не желаю видеть эту ведьму рядом с тобой.

Взгляд Егора стал ледяным и чужим.

— Хорошо, — сказал с мертвенной четкостью. — Завтра подам рапорт о переводе в казармы для холостяков. Но в жизни своей я все буду решать сам.

Мать побледнела, будто он ударил ее. Отец смотрел на сына, и в его глазах мелькнуло не то понимание, не то горькая обида. Егор повернулся и вышел, тяжело ступая по скрипучим половицам. Дверь в детскую закрылась не громко, но с таким окончательным щелчком, что казалось — она уже не откроется.

Брат проводил Егора растерянным взглядом.

В родительской комнате остались только запах остывшего ужина и тягостное, непроглядное молчание. Ольга Петелина заплакала. А Александр положил вилку на полупустую тарелку и тяжко вздохнул. Сын так напоминал его самого, в молодости, что он не мог не сочувствовать ему, а с другой стороны его сердце разрывалось между сыном и женой, оставляя его в немой и мучительной беспомощности.

На следующее утро родители кое-как уговорили Егора остаться, но видели, что он на грани.

Прошло несколько дней в тягостном молчании.

Прохладный воздух в храме, который построили смоленские плотники, пахнул сосновой смолой от новых стен и сладковатым воском.

Со стен, с потемневших икон вглядывались кроткие глаза, цвета неба. Отец Павел привез их с 'старого' мира в чемоданах, обшитых для прочности дерматином — одна из немногих нитей, связывающих мастерградцев с погибшим миром. В углу стоял простой деревянный алтарь, перед ним нервно дрожали огоньки нескольких свечей.

Робкий луч ноябрьского солнца, пробивавшийся сквозь окно, освещал золотистую пыль и смиренные лица собравшихся на воскресную проповедь горожан. После возведения храма он никогда не пустовал, множество горожан посчитали, что произошедшее — промысел божий.

Ольга Петелина, у стены, сжимала в ладонях теплую, только что купленную у входа свечу. Она пришла сюда за миром, которого так не хватало в этой новой, полной опасностей и тяжкого труда жизни.

Дверь, обитая ватином против сквозняков, скрипнула. В проеме, залитая холодным светом с улицы, возникла фигура.

Ольга узнала ее мгновенно, и сердце сжалось. Бажена. Та самая колдунья, что спутала своими чарами сына. Девушка вошла бесшумно и замерла у порога, словно дикий лесной зверь, случайно забредший в человеческое жилище. Взгляд — острый, изучающий — скользнул по иконам на фанерном иконостасе, по бородатому лицу батюшки отца Павла, по кучке мастерградских бабушек впереди. В ее позе читалась не враждебность, а глубокая, тысячелетняя настороженность.

'Красивая', — с невольной ревностью матери к избраннице сына подумала Ольга. И тут же пришла другая мысль: Она же колдунья! Как она может заходить в храм? Или... все же не колдунья, а как говорил Егорка, она ведунья и приносит добро, хотя и язычница?

В голове путалось, не находя ответа. Ничего не понимаю! — в отчаянии мелькнуло у нее.

Отец Павел, улыбаясь, обратился к людям:

— А теперь, братья и сестры, послушайте одну историю. Старую-престарую. Это было давным-давно...

Ольга украдкой наблюдала за Баженой. Девушка отступила в тень у двери, скрестила на груди руки — жест не столько защиты, сколько отстраненности. Но подбородок ее был приподнят, а взгляд прикован к священнику. Она внимательно слушала, а Оля наблюдала за ней и даже почти не слушала отца Павла.

... Иван рассказал, что пока шел к Богу по дороге встретил медведя, которому была нужна помощь, потом помог Орлу потому, что никак не мог пройти мимо, а потом быстро бежал чтобы успеть вовремя.

Бог задумался, Иван тоже опечалился, если бы он не задержался в пути, когда помогал в лесу животным он бы вовремя поспел. И Бог сказал Ивану:

— Не печалься, Иван, у меня есть еще земля я оставил ее для себя — это очень красивое местечко и моя, а теперь твоя земля плодородная, цветущая с красивыми садами, глубокими морями, прозрачными реками и озерами, зелеными лесами и это все отдаю вам. Живите дружно, справедливо и будете самые счастливые. Вот так завещал Бог, когда отдавал Ивану землю райскую которую оставил для себя. И окрестил ее землей Русской!

Глаза Ольги широко открылись. Немыслимо! По губам Бажена скользит слабая, но определенно добрая улыбка.

... Мы живем в самой лучшей, красивой на свете земле и называется она Россией. Мы чтим, соблюдаем заветы божьи, у нас много друзей среди животного мира, а Медведь стал символом силы и мужества. Наш Орел символ борьбы добра со злом, света с тьмой, защиты Отечества.

Проповедь закончилась. Дети зашептались, взрослые стали осенять себя крестным знамением, готовясь подойти ко кресту. Движение было общим, будничным.

И тут Ольга увидела нечто, от чего замерло дыхание.

Бажена оторвалась от стены. Она посмотрела на пожилую женщину рядом, которая, с закрытыми глазами, медленно наложила на себя крест. Ее взгляд скользнул к молодому парню, торопливо сделавшему то же самое. В глазах ее мелькнуло что-то неуверенное, почти растерянное. Потом, почти неуловимо, она откинула со лба прядь рыжеватых волос. И повторила жест, неуверенно, но перекрестилась! Знак того, что она, пусть на мгновение, перестала быть чужой в этом помещении, полном 'иных' людей.

Ольга выдохнула. Внутри нее что-то перевернулось и затихло. Все темные мысли, все страхи перед 'колдуньей', которые копились с того дня, как сын рассказал о ней, растаяли, как иней на полуденном ноябрьском солнце. Это была уже не мистическая угроза, а просто девушка. Сильная, одинокая, с необычными способностями, но девушка, которая только что невольно обнажила в себе что-то человеческое и уязвимое.

Вечером, когда Егор, мрачный и замкнутый после недавней ссоры, собирался уйти из дома куда-то, Ольга остановила его у двери.

— Егорка, — сказала она тихо, но так, что он сразу обернулся, услышав редкое теперь детское имя. — Ты же к ней ходишь, к Бажене?

Она глянула сыну в лицо — и уловила сухой и тревожный блеск его глаз. Он медленно кивнул.

— Так приведи ее как-нибудь. Домой. На чай. Познакомь нормально.