Беглецы. Новая реальность

— Ну, наконец-то! — встретила мать. Ее лицо, обычно строгое, светилось беспокойной радостью. — Иди, иди, садись. Все уже остыло, грела-грела.

Отец молча кивнул, но в глазах мелькнуло любопытство. Брат подмигнул лукаво.

— Мам, — протянул Егор, — по какому случаю праздник?

— Ну как же, как же. Ты с разведки вернулся благополучно. Давай кушай, потом расскажешь! — и не утерпела, добавила материнское, — руки помой!

Егор хмыкнул, молча прошел к медному рукомойнику и помыл руки. Еда была вкусной, сытной, но он ел автоматически, еще чувствуя на ладони прохладу Бажениных пальцев, когда она прощалась с ним у больничного крыльца.

Первым не выдержал крутившийся от нетерпения брат.

— Ну что там у вас было, говорят круто пришлось?

— Ну что ты Егору даже поесть толком не даешь! Не видишь, как исхудал то от походной еды! Небось одна сухомятка! Ну, рассказывай!

Она с надеждой смотрела в лицо старшего сына, и он понял — не отвертеться.

Егор рассказал о путешествии, опуская самые страшные детали. Лишь вскользь упомянул, что побывал в плену, как их катер едва не утонул, напоровшись на камень. Отец с братом слушали, затаив дыхание. Мать украдкой несколько раз перекрестилась. Кое о чем вообще умолчал, например как Бажена 'командовала' муравьями. Мать после бегства из старого мира Постапокалипсиса зачастила в храм отца Павла, и он опасался реакции матери на его неоднозначную подругу.

— Спасибо те Господи, что живой-здоровый вернулся, — выдохнула мать. Потом, помолчав, осторожно спросила: — А эта... Бажена, кажется? Она там как... проявила себя?

— Она спасла нас, — Егор настороженно посмотрел на мать. — Без нее не вернулись бы назад.

— Слышала я, слышала, — голос матери стал суше, и он мог поклясться, что в нем проскочили нотки презрения. И в глазах, слишком знакомых, читалось нечто брезгливо снисходительное. — За это ей, конечно, спасибо, но аборигенка...

Мать поморщилась, а Егор сжал губы в злую строчку.

— К тому же эти ее странные способности, — мать в упор посмотрела на старшего сына, в голосе ее прозвучали неожиданно мягкие, увещевающие нотки. — Говорят она колдунья! А ты в курсе что местные до сих пор приносят идолам в жертву людей?

В кухне повисла гробовая тишина.

Отец нахмурился.

— Ольга, ну что ты нагнетаешь? Девица, говорят, отряду Ушакова неплохо помогла. Ну что ты, в самом деле? — в глазах и голосе его была тревога.

В голове у Егора всплыло первое появление Бажены, еще в их мире в странном сне, в образе медведицы. Тогда он сразу почувствовал, что она нечто важное в его жизни. Как она, вся такая прекрасная и загадочная, спасла их.

Следом нахлынули другие воспоминания. Вкус ее губ и тепло прижавшегося к его груди тела. Таинственная красавица, что может быть желаннее для истосковавшегося по женской ласке мужчины?

Он откинул сомнения, словно надоедливую мошкару.

— Мама, ты ничего не понимаешь! Она не колдунья, — резко, звеняще отчеканил Егор. — Она... ведунья и приносит добро. И она спасла мне жизнь.

— Мне жизнь... — повторила Ольга. В голосе появилось раздражение, а лицо заалело. — Да ты сам не свой! Она, может, и не спасала вовсе, а приворожила... Нет, Егор, я не позволю! Прекрати с ней видеться. Слышишь? Немедленно прекрати!

Кровь ударила в виски, заглушив на мгновение материнский голос. Белая скатерть, пар от картошки, знакомые лица — все поплыло, стало чужим и ненужным. И только эти два слова — 'не позволю' — горели в ушах раскаленными гвоздями. Егор поднялся, стул с грохотом упал назад.

— Я не мальчик, чтобы мною командовать! — его голос стал низким и опасным. — и буду сам решать, с кем мне видеться.

— Пока в нашем доме живешь — будешь слушаться! — крикнула мать. Отец, открыл было рот, но мать перебила. — Она тебя погубит! Я не желаю видеть эту ведьму рядом с тобой.

Взгляд Егора стал ледяным и чужим.

— Хорошо, — сказал с мертвенной четкостью. — Завтра подам рапорт о переводе в казармы для холостяков. Но в жизни своей я все буду решать сам.

Мать побледнела, будто он ударил ее. Отец смотрел на сына, и в его глазах мелькнуло не то понимание, не то горькая обида. Егор повернулся и вышел, тяжело ступая по скрипучим половицам. Дверь в детскую закрылась не громко, но с таким окончательным щелчком, что казалось — она уже не откроется.

Брат проводил Егора растерянным взглядом.

В родительской комнате остались только запах остывшего ужина и тягостное, непроглядное молчание. Ольга Петелина заплакала. А Александр положил вилку на полупустую тарелку и тяжко вздохнул. Сын так напоминал его самого, в молодости, что он не мог не сочувствовать ему, а с другой стороны его сердце разрывалось между сыном и женой, оставляя его в немой и мучительной беспомощности.

На следующее утро родители кое-как уговорили Егора остаться, но видели, что он на грани.

Прошло несколько дней в тягостном молчании.

Прохладный воздух в храме, который построили смоленские плотники, пахнул сосновой смолой от новых стен и сладковатым воском.

Со стен, с потемневших икон вглядывались кроткие глаза, цвета неба. Отец Павел привез их с 'старого' мира в чемоданах, обшитых для прочности дерматином — одна из немногих нитей, связывающих мастерградцев с погибшим миром. В углу стоял простой деревянный алтарь, перед ним нервно дрожали огоньки нескольких свечей.

Робкий луч ноябрьского солнца, пробивавшийся сквозь окно, освещал золотистую пыль и смиренные лица собравшихся на воскресную проповедь горожан. После возведения храма он никогда не пустовал, множество горожан посчитали, что произошедшее — промысел божий.

Ольга Петелина, у стены, сжимала в ладонях теплую, только что купленную у входа свечу. Она пришла сюда за миром, которого так не хватало в этой новой, полной опасностей и тяжкого труда жизни.

Дверь, обитая ватином против сквозняков, скрипнула. В проеме, залитая холодным светом с улицы, возникла фигура.

Ольга узнала ее мгновенно, и сердце сжалось. Бажена. Та самая колдунья, что спутала своими чарами сына. Девушка вошла бесшумно и замерла у порога, словно дикий лесной зверь, случайно забредший в человеческое жилище. Взгляд — острый, изучающий — скользнул по иконам на фанерном иконостасе, по бородатому лицу батюшки отца Павла, по кучке мастерградских бабушек впереди. В ее позе читалась не враждебность, а глубокая, тысячелетняя настороженность.

'Красивая', — с невольной ревностью матери к избраннице сына подумала Ольга. И тут же пришла другая мысль: Она же колдунья! Как она может заходить в храм? Или... все же не колдунья, а как говорил Егорка, она ведунья и приносит добро, хотя и язычница?

В голове путалось, не находя ответа. Ничего не понимаю! — в отчаянии мелькнуло у нее.

Отец Павел, улыбаясь, обратился к людям:

— А теперь, братья и сестры, послушайте одну историю. Старую-престарую. Это было давным-давно...

Ольга украдкой наблюдала за Баженой. Девушка отступила в тень у двери, скрестила на груди руки — жест не столько защиты, сколько отстраненности. Но подбородок ее был приподнят, а взгляд прикован к священнику. Она внимательно слушала, а Оля наблюдала за ней и даже почти не слушала отца Павла.

... Иван рассказал, что пока шел к Богу по дороге встретил медведя, которому была нужна помощь, потом помог Орлу потому, что никак не мог пройти мимо, а потом быстро бежал чтобы успеть вовремя.

Бог задумался, Иван тоже опечалился, если бы он не задержался в пути, когда помогал в лесу животным он бы вовремя поспел. И Бог сказал Ивану:

— Не печалься, Иван, у меня есть еще земля я оставил ее для себя — это очень красивое местечко и моя, а теперь твоя земля плодородная, цветущая с красивыми садами, глубокими морями, прозрачными реками и озерами, зелеными лесами и это все отдаю вам. Живите дружно, справедливо и будете самые счастливые. Вот так завещал Бог, когда отдавал Ивану землю райскую которую оставил для себя. И окрестил ее землей Русской!

Глаза Ольги широко открылись. Немыслимо! По губам Бажена скользит слабая, но определенно добрая улыбка.

... Мы живем в самой лучшей, красивой на свете земле и называется она Россией. Мы чтим, соблюдаем заветы божьи, у нас много друзей среди животного мира, а Медведь стал символом силы и мужества. Наш Орел символ борьбы добра со злом, света с тьмой, защиты Отечества.

Проповедь закончилась. Дети зашептались, взрослые стали осенять себя крестным знамением, готовясь подойти ко кресту. Движение было общим, будничным.

И тут Ольга увидела нечто, от чего замерло дыхание.

Бажена оторвалась от стены. Она посмотрела на пожилую женщину рядом, которая, с закрытыми глазами, медленно наложила на себя крест. Ее взгляд скользнул к молодому парню, торопливо сделавшему то же самое. В глазах ее мелькнуло что-то неуверенное, почти растерянное. Потом, почти неуловимо, она откинула со лба прядь рыжеватых волос. И повторила жест, неуверенно, но перекрестилась! Знак того, что она, пусть на мгновение, перестала быть чужой в этом помещении, полном 'иных' людей.

Ольга выдохнула. Внутри нее что-то перевернулось и затихло. Все темные мысли, все страхи перед 'колдуньей', которые копились с того дня, как сын рассказал о ней, растаяли, как иней на полуденном ноябрьском солнце. Это была уже не мистическая угроза, а просто девушка. Сильная, одинокая, с необычными способностями, но девушка, которая только что невольно обнажила в себе что-то человеческое и уязвимое.

Вечером, когда Егор, мрачный и замкнутый после недавней ссоры, собирался уйти из дома куда-то, Ольга остановила его у двери.

— Егорка, — сказала она тихо, но так, что он сразу обернулся, услышав редкое теперь детское имя. — Ты же к ней ходишь, к Бажене?

Она глянула сыну в лицо — и уловила сухой и тревожный блеск его глаз. Он медленно кивнул.

— Так приведи ее как-нибудь. Домой. На чай. Познакомь нормально.

Егор удивленно поднял брови, в глазах читалось недоверие и усталая готовность к новой ссоре:

— Мам? Ты же сама говорила...

— Говорила, но я ошибалась, — мягко, но твердо перебила Ольга. Она посмотрела в заледеневшее окно, за которым темнел новый, суровый мир. — Она твоя девушка, а мы не знакомы с ней... это, сынок, как-то не по-людски. Совсем не по-людски. И я не хочу так больше.

Прошла неделя после памятного разговора с родителями. Напряжение в доме Петелиных слегка ослабло, но не растаяло окончательно. Егор помнил слова матери, но все откладывал решительный шаг — познакомить Бажену с родителями.

Вечер в Мастерграде выдался по-зимнему морозным, но сухим. Молодежь города собралась на еженедельные танцы в просторном, еще пахнущем свежей древесиной зале школы.

Посредине стояла парта. На ней надрывалась, наполняя все вокруг звуками, коробочка магнитолы. Вниз, к автомобильному аккумулятору на земле, разноцветными змеями тянулись провода. Яркие платья девушек, смесь домотканых понев и сохранившихся ситцевых платьев из 'старого мира', пестрили в свете керосиновых ламп и фонарей. Несколько пар в центре зала кружились в медленном танце. Гораздо больше парней и девчонок, возрастом от шестнадцати до двадцати с хвостиком, кучковались по углам, куда свет почти не попадал. От печки тянуло смоляным запахом дыма.

Егор стоял у стены, чувствуя себя немного не на своем месте. После спецназа, плена, ятвягов и всей этой истории с Баженой простые радости казались ему странно далекими. Он наблюдал, как веселится его младший брат Алексей, как ловко отплясывает с какой-то девушкой сослуживец, с которым вместе ходили в команде Ушакова — Мельников Роман.

И тут к нему подошла Бажена. Она была в простом платье из темной шерсти, подаренном кем-то из женщин-мастерградок. Платье сидело на ней неловко, скрывая привычные линии, но волосы, обычно заплетенные в тугую практичную косу, сегодня были распущены и рассыпались по плечам темно-рыжим водопадом, в котором играли блики огня. В девичьих глазах читались смущение, вызов и капля надежды.

— Танцевать будешь? — спросила она негромко, старательно пряча взгляд.

Он попытался сделать улыбку легкой и позволил себе шутливую интонацию:

— С тобой-то? — сделал паузу, и в его голосе, помимо шутки, невольно прокралась та самая, грызущая его сомнениями, серьезность. — Конечно буду.

Последнюю фразу он произнес с утрированным 'кавказским' акцентом — глупой отсылкой к старому советскому анекдоту, которую она, конечно, не могла понять. Тонкие брови Бажены дрогнули в удивлении.

Он положил руки на ее горячую от смущения и тонкую талию, стараясь отдаться ритму танца. Но раз за разом на ум приходили слова матери: 'Она, может, и не спасала вовсе, а приворожила...' А вдруг... А вдруг она в чем-то права? Что, если это чувство — не его, а наведенное чарами? Эта мысль, как ледяная заноза, вонзилась в самое сердце танца, отравляя каждое прикосновение.

Красивая женщина, хорошая музыка, а над головой таинственно светятся фонари, оставляя углы зала в полумраке. И он с легкомыслием, охватывающем мужчин в присутствие красавец, забыл о подозрениях. В сантиметрах от себя он видел ее глаза, чувствовал незнакомый цветочный запах, и, хотя голова слегка кружилась, за эти мгновения он успел прочесть в бездонных светло-серых глазах, что он ей не безразличен. Совсем не безразличен. Ему было так хорошо, и он очень надеялся — ей тоже.

Он не видел, как из угла, из полутьмы, за ними наблюдала Маринка Шушпанова и как зло сверкали ее глаза.

Музыка смолкла, и Бажена уловила во взгляде спутника легкую грусть, словно сожаление. Он провел ее до прятавшейся в тени стены смешливой группы девушек и под их дружное шушуканье направился к окну, где кучковались сослуживцы из спецназа.

— Красивая, — произнес его боевой 'брат' Максим Плотников. Егор уловил в его голосе нотки зависти и ответил односложно:

— Ага.

Он уже собирался снова пригласить девушку, когда из угла, куда отвел Бажену, раздался приглушенный девичий вскрик. Предчувствие, острое и знакомое, кольнуло Егора. Брови его сошлись у переносицы, взгляд стал напряженным.

'Бажена!'

Он ринулся через толпу, расталкивая танцующих. В углу разворачивалась тихая, но яростная драма. Маринка, забыв про все приличия, вцепилась в распущенные волосы Бажены и, налегая всем телом, пыталась повалить ее на пол. Бажена в свою очередь молча и безуспешно пыталась нащупать волосы соперницы.

— Оставь его! — шипела Маринка, лицо ее было искажено не только ненавистью, но и болью. — Оставь, ведьма! Пришибу на...!

— Маринка, прекрати! — рявкнул Егор, вклиниваясь между девушками, но Маринка вцепилась в соперницу с такой силой, что он не смог ее оторвать.

— Брэк, девушки! — заревел знакомый голос Балу, и двое мужчин наконец оттащили впавшую в боевую ярость Маринку к стенке. Егор заметил на ее щеке свежую царапину.

Он обернулся к Бажене, ожидая увидеть холодный гнев, ту самую леденящую мощь, что легко могла бы отшвырнуть обидчицу. Но ничего этого не было. Она стояла, опустив руки, и смотрела на свои ладони с таким искренним недоумением и растерянностью, словно впервые видела их беспомощными. Страх и ярость в ее глазах угасли, сменившись пустотой и стыдом.