Голоса забытых

И знаменательнее всего, товарищи, что порой рядовой гражданин, чей сын воюет на Изнанке, относится к государственному имуществу куда бережнее, чем иной чиновник!

Чиновник, по идее человек проверенный и верный, действует не просто смелее, а уже откровенно наглее ему ничего не стоит обойти закон, назвав взятку премией, раздать казённые средства своим приятелям, хапануть себе лишнее. Он считает государственную казну своей собственной, государственные законы чем-то вроде семейных правил, которые можно и переступить.

Именно поэтому такому товарищу не составляет труда, словно свинье (извиняюсь за грубость, но иного сравнения не подберёшь!), забраться в огород государства и устроить там пир во время чумы. Пир за счёт крови наших солдат, за счёт слёз наших матерей!

Наша борьба с Изнанкой и Райхом, как одним из её творений, — это в этом числе борьба за чистоту наших собственных рядов, за справедливость в нашем доме. Тот, кто крадёт у государства в такие времена, — протягивает руку помощи самой Изнанке. И наказание для него должно быть соответствующим.

Так вот, с этого дня объявляю: между шпионом и казнокрадом ставим знак равенства.

Расхититель народного добра враг народа, первой категории.

Анклав. 4141 год после Падения Небес.

Из последней радио передачи крепости Брец.

Мы люди Федерации. Мы выстоим.

Анклав. 4141 год после Падения Небес.

Изречение Главы, зима 4141.

В войсках участились случаи, когда отдельные бойцы, а что особенно возмутительно и некоторые партийные товарищи, поддаваясь гневу, расстреливают взятых в плен солдат Райха.

Эта практика предательство интересов Армии Анклава. Она глупа и преступна. Такие мстители на руку только врагу, затягивая войну и усиливая его сопротивление. Они забыли, что дисциплина главная сила нашей армии.

Приказываю:

— немедленно прекратить самосуды над военнопленными;

— каждому солдату и офицеру разъяснить, что пленный имперец, сложивший оружие, не враг, а источник ценных сведений и будущий рабочий для восстановления наших городов;

— командиров и комиссаров, допустивших подобные безобразия в своих частях, привлекать к строжайшей ответственности.

Предупреждаю в последний раз: тех, кто после этого приказа осмелится поднять руку на пленного, ждет суд Военного Трибунала и высшая мера наказания расстрел.

Текст листовки, сброшенной над позициями Анклава несколькими днями позднее.

Бойцы армии Анклава!

Читайте приказ вашего собственного командования!

Они запрещают вам мстить за сожженные деревни, за убитых детей и матерей!

Они приказывают вам жалеть тех, кто пришел на вашу землю убивать и насиловать!

Почему?

Потому что вашим генералам нужны рабы для своих лагерей.

Потому что вашим комиссарам живой солдат Райха ценнее вашей крови и вашей боли.

Ваше командование предает вашу память и ваше право на справедливую месть.

Не подчиняйтесь бесчеловечным приказам!

Сдавайтесь в плен частям Райха, где к вам отнесутся по-солдатски, с уважением, и где вы сможете переждать эту бессмысленную бойню, которую затеяли ваши правители.

Анклав. 4145 год после Падения Небес.

Изречение Главы по случаю празднования победы в Великой Войне.

У нашего правительства, у меня лично, было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 4141-4142 годах, когда наша армия отступала, когда непомерно высокой ценой ценой жизней наших людей, всего народа Анклава, мы пытались выиграть хоть день, хоть час. Когда мы принимали чудовищные в своей беспощадности решения, меняя десятки тысяч жизней на миллионы.

Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь.

Но народ Анклава не пошел на это.

И это доверие всего народа Анклава оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества над Райхом.

Спасибо ему, народу Анклава, за это доверие!

Я лично и всё правительство приложим все усилия, чтобы наша будущая жизнь стала достойной жертв народа Анклава.

Анклав. 4147 год после Падения Небес.

Осень сорок первого года, когда снег ещё не выпал, но листва с деревьев почти облетела, в расположение нашего 82-го стрелкового полка пришёл человек в имперской шинели да при оружии.

Просто пришёл.

Мы его, когда завидели, хотели пристрелить.

Да подумали, может, сдаваться идёт.

Нас перед этим как раз инструктировали, что, если сдаются в плен имперцы, не трогать их.

Мы тогда славно посмеялись имперцы сдаются пока сдавались только мы, или в окружение попадали это ведь самое начало войны было.

Так вот этот голубоглазый вместо того чтобы в плен, как положено сдаться, потребовал отвести его к командиру.

Мы, конечно, посмеялись, хотели для острастки в рыло ему дать злые мы тогда были да комбат велел разоружить к нему тащить.

Думали дезертир, шпион, или просто сошёл с ума.

А что нам ещё было думать?

Но когда его посадили за стол, имперец не стал оправдываться.

Деловито потребовал вернуть документы, которые мы у него изъяли.

На стол легла карта.

— Там, — сказал он с сильным акцентом, — в лесу, за болотом яма. Дети. Много. Без еды. Без воды. Три дня.

Он помолчал.

Глотнул воды из кружки сунули мы ему горячего чаю, не звери ж мы.

— Я показать дорога. Стрелять меня после.

Никто не поверил.

Сказали ловушка.

Заманивает в засаду.

Но лейтенант Савельев, он до войны был учителем географии в селе где-то по близости, вдруг встал и сказал:

— Пойдём.

— Ты с ума сошёл? — закричал комбат.

— Нет. — ответил Савельев. Я вижу его глаза он не врёт.

Пошли вчетвером.

Имперец шёл впереди, не оглядываясь.

В лесу пахло осенью и скорой зимой.

Не соврал голубоглазый.

И сам сражался как чёрт.

Выбило ему в том бою один из его прекрасных глаз, да он и не горевал особо.

— Всё равно стрелять меня. отмахнулся, когда я хотел его перевязать.

— Бред! — хлопнул ладонью по столу Иван Петрович, выписанный из города новых директор школы, человек новый, но уважаемый, что и стало поводом приглашения на свадьбу. — Имперец, который спас наших? Да ты, дед, говори, говори, да не заговаривайся. За такое и в рыло можно получить не посмотрю, что седой да при медалях.

— Это ты верно подметил. В рыло надо обязательно какая ж свадьба без драки? согласился рассказчик и без злобы, но с хорошим размахом залепил Ивану Петровичу затрещину, свалившую того с лавки.

Тесть был ещё крепок, поэтому второй затрещины Ивану Петровичу не потребовалось.

Свадьба прянула дружным хохотом.

Единственный глаз молодого мужа смотрел на тестя с укоризной:

— Что б ж вы уважаемому человек да сразу в морду. Надо ж было объяснить, к чему история ведёт.

Вновь зазвенели чарки и послышались дружные возгласы:

— Горько! Горько!

Анклав. 4153 год после Падения Небес.

Изречение Главы, которому, как некоторые будут потом утверждать, нет ни одного документального свидетельства.

Я твёрдо знаю, что на страницы нашей истории, запечатлевшие Великую Войну, жертву и бессмертный подвиг народов Федерации, найдутся желающие вылить ушаты грязной клеветы, дабы переписать и исказить правду. Но я так же твёрдо знаю, что неутолимый разум грядущих поколений, ищущий и пытливый, докопается до сути. Он сметёт всю эту ложь, сотрёт грязь со скрижалей памяти и воскресит из небытия имена всех павших, чьи жизни были пожертвованы в горниле этой Великой Войны.

Анклав. 4167 год после Падения Небес.

Анна Кострова опаздывала на пары, поэтому вынуждена была бежать.

И знала ведь, что не стоит заказывать вторую порцию пирожного, да не удержалась.

Теперь вот бежать надо.

Да калории там несчётно было, а последнее время она и так их не считала, отчего бёдра стали шире, чем хотелось бы первокурснице, превратив выбор брюк и курток (не которые спускаются ниже пояса) в сложную, почти невыполнимую задачу.

Справедливости ради стоит отметить, что сокурсники Анны, узнай они о причине грусти молодой девушки, сильно бы удивились и не смог ли бы понять как из дара судьбы можно делать проблему?

Можно. ответила бы им Анна.

Ответила и ничего бы не стала объяснять, хотя бы потому что и сама до конца не понимала в чём проблема.

Это, не до конца осознанное понимание, определившее многие выборы в жизни девушки, через пять лет заставит её выбрать в качестве дипломной работы творчество композиторов в период Великой Войны, чьи сложные, захлёбывающиеся атмосферой тех отчаянных дней произведения, в большинстве своём сейчас были интересны только узкому кругу специалистов.

Это же чувство не позволит ограничиться только лишь данными из открытых источников, и, уже сидя в гостях у Карла Вейта, зародит в ней идею, воплощением которой станет книга Лица Великой Войны, вобравшей в себя не те истории, о которых говорили с экранов или писали в газетах, учениках, книгах, а те истории, которые пережившие нападение Райха иногда не рассказывали даже собственным детям.

Анклав. 4173 год после Падения Небес.

Книга Лица Великой Войны.

Интервью с Александром Уайтом пришлось добиваться больше двух месяцев его дочь была категорически против.

Но именно его историей я решила начать эту книгу, ведь с его картины Увидеть Победу, висевшей в доме Карла Вейта, к которому я попала в гости ещё будучи студенткой, всё и началось.

Я помню, как поразила меня картина.

Картина, которую я никогда до этого не видела.

Картина о Великой Войне, той её стороне, о которой, возможно, никто и не вспомнит, когда уйдут последние из тех, кто видел её.

Неимоверно худой парень, совсем мальчишка, вцепившись в подоконник, путается подняться с кровати, чтобы увидеть, что там, что за окном. Возможно, там, за окном, наши победили, а он так этого и не увидел. За окном лишь небо.

— Годы проходят память стирает всё. сказал тогда мне мэтр. Это чтобы не забывать. Забыть для меня значит предать их память.

Забыть значит предать — я это хорошо запомнила.

Эта картина, эти слова привели меня на порог квартиры Александра Уайта.

Александр Петрович Уайт оказался таким же худым, каким я запомнила его по фотографиям времён блокады.

Казалось он даже не постарел.

Просто кожа, обтягивающая череп, приобрела цвет старого пергамента.

— Александр Петрович?..

— Можно просто Александр. Чай будете?

Я не успела ничего сказать, как уже сидела на небольшой кухоньке и пила чай и домашним кексом.

Кекс был с изюмом и орехами.

Чай чёрный с чабрецом.

И мёд вместо сахара.

— Старые запасы. сообщил он и протянул мне баночку.

Я не сразу поняла, что эта баночка с мёдом мне.

— Угоститесь. Порадуйте старика. добавил он.

Мы пили чай.

Молча, пока я наконец не решилась:

— Александр Петрович, я хотела поговорить о блокаде, о вашем творчестве.

Кашель. Пауза.

Александр Петрович аккуратно опустил чашку на стол, потом чуть подвинув, установив её в одному ему понятное место.

Можно было подумать, что он смотрит на эту чашку, но его слепые глаза были скрыты под повязкой.

— Вы создали более полусотни плакатов во время блокады. Как вы начали?

— Александр я же просил а начинал я, — смешок больше похожий на кашель. Я был коммерческим иллюстратором, рисовал рекламу для магазинов и прочее, за деньги. А тут ко мне пришли двое военных со словами: Гражданин Уайт, ваши таланты нужны Родине. Дела тогда шли не очень, и я решил поработать на государство. Как оказалось, не прогадал когда началась блокада у меня была работа, был паёк. У других, более талантливых, более достойных, его не было.

Уютная теплая кухонька в старом общежитии, мне показалось, что изменилась.

Осталась прежней тёплой и уютной, но в тенях зашевелилась застарелая боль.

— Так вот оно и бывает выживают не всегда те, кто больше этого достоин, а кому просто повезло.

Способность говорить, как будто бы была мной утрачена.

Я и потом это замечала за собой, — бывает такое, когда всё сказанное мной кажется на столько бессмысленным и незначительным, что отпадает сама необходимость в моих словах, остаётся только слушать.

Александр Петрович рассказывал о том, как родились на свет его знаменитые полотна: Мы выстоим, Изнанка ждёт слабых. Как писал с Андреем Синепуром Подвиг это долг каждого — без этого плаката в кадре невозможно было представить ни один из фильмов о Великой Войне.

Александр Петрович рассказывал, как искали замену краскам, как решил проблемы в типографии, как сами чинили станки.

Александр Петрович если и упоминал блокаду, Великую Войну, то как упоминают особо суровую зиму она была лишь фоном, страшным бесчеловечным фоном.

Даже о своей слепоте Александр Петрович упомянул сухо, вскользь:

— Сначала я начал путать цвета. Зелёный с коричневым Потом в поле зрения появились тени. Они ползли с краёв, как чернильные пятна. Врачи шептали: Дистрофия сетчатки. Недостаток белка. Последнюю картину — Увидеть Победу — я рисовал уже почти слепым. Контуры прощупывал пальцами.

Уже окончательно ослепнув, Александр Петрович, продолжил работать в типографии занятий, требовавших рук, а не художественного таланта или зрения хватало.

О том, что Александру Петровичу после Победы, предлагали восстановить зрение, а он отказался, сказав: Пока на свете есть хоть один ветеран войны, который нуждается в восстановлении зрения, я могу и подождать. Об этом Александр Петрович умолчал.

Уже уходя, я не удержалась и спросила:

— Александр Петрович, а вы вы действительно не жалеете? О том, что так и не увидели Победу?

Он засмеялся:

— Я вижу её. Каждый день. В мирном тебе. В голосах своих внуков. Ощущаю её в каждом глотке чая. В сладости мёда, которым меня угостили. Победа не в салютах. Она в том, что мы дожили.

Над городом висело чистое небо — такое же, как на картине.

Анклав. 4173 год после Падения Небес.

Книга Лица Великой Войны.

Такое вот письмо пришло от Мирославы Ивановны Палагицкой, разведчицы:

Я видела, как горел наш город даже камень горел

Первые дни было очень страшно, бомбили нас сильно: кругом воронки от взрывов, дымящиеся урины там, где жили люди и убитые кругом убитые, и раненые, а я я беременная и живая.

Помню, мама смеялась, до войны, что, если хочешь родить красивого ребёночка, так смотри только на красивое. А я только и вижу, что пожары, смерть вижу, кровь вижу, крики раненных и умирающих слышу.

Думаю: Кого же я рожу в таком ужасе?

Сыночек мой долго не прожил.

И я сразу записалась в добровольцы.

Анклав. 4173 год после Падения Небес.

Книга Лица Великой Войны.

Еленой Васильевной плакала.

О своем, как и многие до неё, слез не могла говорить.

— За месяц до войны я родина сыночку Мирослава бомбили нас меня тогда дома не было Погиб мой Мирославушка, мой сыночек. В первой бомбежке и погиб. Без меня погиб. И родители погибли. Я прибежала к руинам дома там ещё что-то горело Нашла их. Похоронила. Сама. После войны, когда родила снова мальчика, только об одном мечтала — чтобы я его успела вырастить. Чтобы успел он меня своими ручками обнять. Чтоб успел узнать, понять, что я его мать. Такая я была больная от войны