Не будите Зверя!

Экстренную экспедицию, отправленную еще ночью в составе двух марсоходов-трехтонок — все что оставалось у колонии и, пяти человек, возглавил лично Голдберг. Это само по себе — событие из ряда вон: начальник колонии редко удостаивал опасную поверхность планеты собственным посещением, предпочитая отсиживаться в безопасных подземельях базы.

'Крыса покидает тонущий корабль? — мелькнула у Марка мысль. — Или хочет лично поставить галочку в протоколе о 'принятых мерах'?

Лето. Погода чудесная — для промороженного, безжизненного Марса, конечно.

Солнце еще не поднялось над посветлевшим горизонтом. Два дрожащих световых пятна фар марсохода воровали у тьмы одинокие скалы и гигантские глыбы — древние ледниковые валуны, притащенные миллионы лет назад, когда Марс был дружелюбным к жизни. Мощный электромотор едва слышно пел монотонную песню, шуршали по песку гусеницы. В тусклом свете, отражавшемся от потолка, шкалы приборов казались галереей портретов. Марк, крутя штурвал почти машинально, то притормаживал перед валунами, то разгонялся на ровных участках. Казалось, они не ехали по пустыне, а плыли в мрачном, беззвездном океане космоса.

Чувство стыда заставило нахмуриться Марка. Он, здоровый, физически развитый и не может помочь другу...

'Держись, старик, — думал он. — Не время для геройской смерти! Мы идем!'

И тут солнце, полыхнув огненной короной, выставило край из-за горизонта и бросило бело-синий, мертвенный свет в мир. И он преобразился. Камни, скалы, щебень под колесами — все заиграло резкими бликами. А пустыня, медленно сперва, а затем неудержимо, стала наливаться густой, плотной краской — багровой, ржавой, терракотовой. Словно сама планета истекала ярко-алой, артериальной кровью.

Солнце поднималось все выше, вытесняя последние клочья мрака из каменных ям и разломов. Пустыня обрела более-менее привычные очертания: каменистая, в тускло-красных тонах. И тогда Марк заметил странное: над почвой, низко и густо, стлался туман. Совсем как дома, на Земле. Эта нежданная аналогия щемяще сжала сердце.

Экспедиция прибыла на место пропажи людей, и Марк бросил беглый взгляд на часы с местным временем: восемь часов — на базе завтракали. Машины остановились.

На поверхность вынесли реактивный дрон-разведчик, уложили на каменистый грунт. Марк ткнул в панель управления. С коротким ревом аппарат (габаритами сравнимый с крупной дрофой — размах 2.7 м) ушел в ржавое марсианское небо, оставляя за собой дрожащий шлейф раскаленного воздуха. Через сто двадцать секунд он вышел на рабочую высоту — две тысячи метров, превратившись в едва заметную точку в чужом небе.

Ветер 3 м/с, — отметил Марк, глядя на шлейф. — Для дрона — норма. Для поисковых групп на земле — осложняющий фактор. Любые следы уже засыпаны. Ищем иголку в стоге сена, который еще и постоянно перемешивают.

На планшет пошла телеметрия и первая информация: термальные карты, данные лидара, фото в высоком разрешении.

Спустя полчаса методичного прочесывания дрон обнаружил в десятке километров к югу аномалию. Марсоход валялся на боку в узкой расщелине древней речной долины, будто сброшенный вниз гигантской рукой. И песок занес первые следы катастрофы.

'Возможно, ребята выжили?'

Где-то глубоко внутри затеплилась робкая надежда.

Марк погнал марсоход на полной скорости.

— Не стоит лишней спешки, Воронов, — он услышал в наушниках начальственный, полный абсолютной уверенности в собственной правоте и непробиваемого пафоса голос Голдберга. — Не стоит лишней спешки, Воронов. Мы здесь первопроходцы. Смерти неизбежны. Это цена открытий!

Марк оглянулся. Холеная, спокойная физиономия в двух шагах от себя. Первым его побуждением было выругаться по-черному и бить, бить, пока с лица навсегда не сотрется выражение хозяина жизни!

Такая вспышка ярости совершенно не соответствовала его характеру, и в следующее мгновение он, испугавшись, что действительно совершит нечто подобное, стиснул кулаки так, что ногти вонзились в ладони чуть ли не до крови. И одновременно почувствовал, как в душе разливается давно не посещавшее спокойствие, густо замешанное на непрощающей ненависти.

— Перво-проходцы? — выдохнул почти спокойно, хотя голос еще звенел от пережитых эмоций, — Скорее заключенные концлагеря величиной с планету! Если они там живы, то у них уже кончается воздух. Уже заканчивается вода. Уже утекает последнее тепло. Каждая. Секунда. На счету!

Марк не видел, как за его спиной начальник колонии холодно, по-волчьи оскалился. 'Да мне плевать на вас — хоть все сдохните. Лишь бы не пострадал артефакт! И я вернуться домой... Та дурацкая промашка с Генри Смитом, которую не простил молодой Баррух... Но я везучий — я вернусь!'

— Соберитесь, Воронов. Паника — это роскошь, которую колонисты Марса не могут себе позволить. Трезвый ум найдет выход. Все остальное — путь в тупик.

'Паникер...' — Марк с силой стиснул штурвал, и пластик под пальцами тихо скрипнул.

Он сдержался, но ярость, жгучая и бесполезная, так и осталась комом в горле.

Спустя десяток минут у края расщелины, взметнув клубы алой пыли, замерли марсоходы. Люки шлюзов распахнулись почти синхронно, и люди, спотыкаясь, выплеснулись на кроваво-красный грунт.

Глава 9

Тишина стояла гробовая, мертвая, нарушаемая лишь тонким, злым свистом ветра, выдувающего песок в бездну расщелины и тяжелыми шагами людей. Безжалостное солнце палило вовсю.

Четверо колонистов подбежали к краю расщелины — Голдберг остался в марсоходе — и, затаив дыхание, заглянули вниз.

Марсоход лежал на боку, наполовину утонув в песке. Сверху он напоминал подбитый танк. Такие же нелепые, сломанные громадины Марк видел на полигоне во время срочной службы в армии России. Когда-то ярко-зеленый корпус изъеден абразивной пылью до матовой, шершавой мути. Сердце Марка сжалось — он ощутил пульсирующий и ноющий, как зубная боль, страх. Страх от мысли: они опоздали.

Торопясь и нервничая, они молча вытащили из машины буксировочный трос и сбросили вниз. Он не доставал до дна пару метров, но это не имело значения — внизу рыхлый песок, можно и спрыгнуть.

Один за другим спустились в каньон. И только тогда, поднявшись на ноги, увидели: в районе аккумуляторного отсека зияла острыми краями пробоина размером с гимнастический обруч, заваленная изнутри искореженными обломками и присыпанная красным песком.

Внутри Марка была звенящая, ледяная пустота. Но он держался. Теперь уже на чистом упрямстве. Выжить трое суток в разгерметизированной машине с разбитой системой обогрева — это была даже не научная фантастика. Это была невозможность.

Через несколько минут штурвал шлюза с визгом поддался отчаянным усилиям. Заполошные лучи фонарей, прорвавшись внутрь, заметались по тесному пространству, разгоняя липкий мрак. Дверь из шлюза в кабину была распахнута.

Дрожащие пятна света устремились дальше. Промелькнула человекообразная фигура робота. Глаза его не горели — он был выключен или исчерпал энергию. И застыли. Люди сидели в креслах, скрюченные, замерзшие. Остекленевшие взгляды смотрели в никуда, резкие, словно вылепленные из воска черты погибшего Джона застыли.

Металлическая горечь поднималась к горлу Марка.

Он ощутил сквозь толстую ткань комбинезона холод амулета — тот самый, что Джон подарил 'на удачу'. Теперь он обжигал душу ледяным огнем. Смерть пришла от чьего-то преступного приказа.

'А если он погиб потому, что отдал амулет? И удача его покинула... Брось, физик. Следующий шаг — поверить в порчу и сглаз'.

— Зачем? — выдохнул, чувствуя, как глаза предательски наполняются влагой. — Зачем? Почему именно он? Боже, зачем все это?..

Голос в наушниках прозвучал так, словно на том конце провода ничего не произошло. Спокойный, ровный, без дрожи. Словно не было ни разбившегося марсохода, ни тел, застывших в креслах А еще Марк уловил не скорбь, а лихорадочный, почти хищный интерес.

— Воронов, проверьте, что нашла экспедиция.

Марк стиснул зубы до хруста, вдавив в ладони ногти так, что боль заглушила стон в груди. Мысли метались.

За те три дня, пока ждали окончания бури колонисты разработали и произвели на 3D-принтерах электромагнитные метатели — идеальное оружие в условиях жесточайшего дефицита. Пробивная сила металлической стрелки на расстоянии до пятидесяти метров вполне сравнима с пистолетной пулей. А то, что через десять выстрелов корпус развалится — это не важно, зато их произвели более трех сотен. Колонистов останавливала полная зависимость от поставок с Земли. Стоило их прекратить и через полгода умрет последний человек. Так что на заседании Совета колонистов приняли решение затаиться и ждать. Рано или поздно шанс представится. И они не упустят его.

Горький ком подступил к горлу, и Марк с трудом сглотнул его.

— Хорошо, — он постарался говорить ровно, и это почти удалось.

Ждем. Значим ждем шанс.

Он был сейчас не то чтобы мрачен, а подавлен и угнетен.

Луч фонаря затанцевал по усыпанному песком полу. Повсюду этот проклятый красный песок.

И вдруг — пролом. Заваленный изнутри искореженным металлом и тряпьем. Они боролись. До последнего вздоха пытались победить смерть. Марсианский холод оказался сильнее.

Световой круг пополз по стенам.

Блеснули металлические дверцы и Марк, бросив товарищам: 'Забирайте тела' — решительным шагом направился к шкафу, где размещались геологические находки вместе с запчастями машины.

Дверца поддалась с пронзительным скрипом. На полках — стандартные пакеты с образцами, аккуратные надписи на английском. Рутина науки.

Луч фонаря скользнул дальше и, словно наткнувшись на невидимую стену, резко остановился. На бархате, неестественно черном в этом утилитарном хаосе, покоилось Нечто.

Шар. Идеально гладкий, чуть меньше футбольного мяча. Его поверхность не отражала свет — она, казалось, впитывала его, чтобы затем излучать собственное, едва уловимое, теплое свечение изнутри.

Марк затаил дыхание. Рука в перчатке коснулась поверхности. Она была абсолютно гладкой, но под пальцами казалась одновременно твердой, как алмаз. Это была форма, не оставляющая сомнений. Совершенная. Несозданная человеком.

Так значит... правда? Значит, смутные слухи о марсианской цивилизации ... правда?

* * *

После предгорий марсоходы прибавили скорость. Ярко-зеленые, прямо-таки в диссонанс окружающей природе, они, будто матерые кабаны сквозь камыши, мчались, мерно подпрыгивая по идущим волнами песчаным дюнам. За машинами тянулись долго не оседающие клубы мелкой пыли.

Солнце, поднявшись высоко, выжгло последние тени из расселин, вернув Марсу привычный, безжалостно-четкий вид.

В салоне машины Марка висела гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением двигателя и скрипом подвески.

Густая, пропитанная ужасом от увиденного, тишина. В стальных утробах машин лежала добыча: ценные образцы, узлы станции... и тот самый шар в аварийном контейнере. А еще — самый тяжелый груз. Тела.

Не отрывая напряженного взгляда от дороги, Марк откинул голову и болтавшийся на плече шлем глухо клацнул.

Почему-то вспомнилось родное Подмосковье. Как давно он там не был...

Марк вздохнул.

Там хорошо, особенно летом. Шелест берез, петляющая среди зеленых берегов речка. Небо — не это выжженное марево, а сочное, голубое. Воздух, пахнущий травой и сыростью у воды. Бывало, разожжешь с друзьями костер, подбросишь сухих веток — идет такой уютный жар... Хорошо. Для полного счастья и шашлыка не нужно, достаточно дымящейся печеной картошки, посыпанной крупной солью. В стороне скромно пофыркивает и хрумкает травой конь...

'Ну ладно, — с горькой усмешкой поправил он себя. — Конь-то был всего один раз'. Чаще — машина, купленная после института, старенькая, но своя.

Все равно хорошо...

Внезапно тишину разрезал свист.

Тихий, чистый, абсолютно беззаботный. Голдберг, откинувшись в кресле и уставившись в потолок, насвистывал какую-то бодрую земную мелодию. Пальцы, с рыжими волосками, беззаботно отбивали ритм на подлокотнике.

Уитни Ньюмен, высокий, сухощавый мужчина лет сорока, сидевший напротив, стиснул челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. Не отрывая горящего взгляда от пола, он прорычал сквозь зубы:

— Вы бы могли... помолчать.

Слова вышли сдавленными, будто сквозь тряпку. Он был коллегой погибших геологов и за месяцы подготовки в лагере сдружился с ними. Особенно с Ду.

Свист оборвался.

— Простите? — Голдберг повернул голову с наигранным, вежливым удивлением и посмотрел на геолога с холодным безразличием.

— Я просил вас помолчать, — Уитни медленно поднял взгляд. В глазах горел холодный огонь громадной, сосредоточенной злобы. — Им, тем кто лежит там это бы не понравилось, — он мотнул головой в направлении грузового отсека, — особенно Ду.

В салоне разом похолодало на несколько градусов. Техник Чен резко отвернулась к иллюминатору. Геолог Ривера закрыла глаза и глубоко, с дрожью, вдохнул. А спина Марка окаменела, и он едва слышно прошептал, кусая губы от едва сдерживаемой злобы:

— Молчи! Молчи я сказал!

Пальцы Голдберга забили тревожную дробь на подлокотнике кресла.

— Не понимаю, о чем вы, Ньюмен, — голос его стал официальным, приличествующим начальнику, но в глаза Уитни смотреть он опасался. — Я просто стараюсь сохранить рабочую атмосферу. Паникой и нытьем мы им не поможем.

— Рабочую атмосферу? — Уитни коротко, зло рассмеялся, впалые щеки залились алыми пятнами. — А вам не кажется, что веселость в машине с погибшими... неуместна. Или вы считаете, что на свежих могилах можно пить виски и танцевать буги-вуги?

Пальцы Голдберга замерли. 'Да какого черта! — разозлился про себя и недовольно поджал губы. — Как он смеет мне указывать? Я здесь бос!'

— Это был расчетный риск, — отчеканил он, по-прежнему не глядя в лицо Уитни, — Если бы они поторопились, то ничего бы не произошло. Мы здесь не Das ist kein Zuckerschlecken (не в бирюльки играем, немецкая идиома)! Потери неизбежны!

— Статистика говорите, — голос Уитни сорвался, став громким и резким, заполнив собой все пространство. — Вы что, думаете, мы не видим? Не понимаем? Послушайте, неужели у вас нет ничего...

Ривера больше не могла молчать, ее тихий голос прозвучал как нож:

— Уитни... все, хватит.

— Нет, не хватит! — он не отводил горящего злобой взгляда от побледневшего Голдберга. — Пусть послушает. Пусть знает, что мы все здесь думаем. Что его 'расчет' похоронил трех человек. И что его свист сейчас — это плевок на их могилы.

Наступила тишина, столь полная, что, казалось, ее можно резать на пласты. Чен молча кивнул, глядя в свое отражение в стекле. Ривера сжала кулаки. Их молчание было громче любых слов.

Голдберг медленно обвел взглядом салон. Встретил не глаза, а сплошную стену немого, ледяного осуждения. Его самоуверенная маска на мгновение дрогнула, в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Левое веко чуть заметно задергалось.

Он метнул злобный, многообещающий взгляд на Уитни и отвернулся. Он сидел, отрезанный от остальных незримой ледяной стеной.