Уходящие во тьму

— Э… Чего?

— Дронов. Знаете, такие маленькие вертолеты.

— Нет, знаю. Но при чем тут рельсы?

— Когда я носил черную шляпу, я встречал некие сведения о военных проектах. Там все пытаются научить квадрокоптеры летать самостоятельно, потому что противник умеет глушить радиокоманды. А таскать за дроном провода дорого.

Уважаемый господин Отака молча слушал. Второй осмелился продолжить:

— Обучать компьютеры дронов летать вдоль путей железной дороги. То самое: “сенро-ни сотто сусуми”. Рельсы и шпалы дают четкий рисунок, нигде в природе не встречающийся. Распознавать решетку на снимках проще.

— Пожалуй, идея… Глубокая. Вы заслужили небольшую премию. Я распоряжусь.

— Уважаемый господин Отака, позвольте принести нижайшие извинения за необходимость обеспокоить вас вопросом. Нельзя ли узнать, как начальство оценивает мою работу?

Уважаемый господин Отака ухмыльнулся:

— Морковка пока не перед вами, а сзади. Воткнута. И не одна, а две. Вам нельзя ошибаться. Дадите результат, первую морковку вынут.

Старик усмехнулся:

— Когда все будет хорошо, вынут вторую. Когда отлично, морковку повесят спереди, чтоб за ней бежать.

Наставительно поднял палец:

— Когда вы постигнете дао и все станет супер, тогда и морковка спереди будет свежей. А не той, что вынули.

Второй и не хотел, засмеялся:

— Это я понимаю: порно. А то в сети такое — хоть сам трахайся.

— Вы, кстати, девушку не завели?

— Непростое дело, уважаемый господин Отака.

Старик изобразил удивление:

— Вы же лихой нарушитель законов, а не хикки-ботан. Что вас-то пугает? Подойти, познакомиться.

Второй ответил, сам того не ожидая, серьезно:

— Девушку жаль. Ей-то “лихой нарушитель законов” за что?

— За что? Господин Рокобунги! Я сама решу, за что ты мне!

Третьего мая, аккурат в День Конституции, Тошико отправлялась на юг. Прощаться она пришла в кафе на вокзале и, едва присев на пуфик, ощутила себя буквально в сердце тяжелого стального тайфуна. Каждые пять минут вокзал мелко трясло прибывающим или уходящим поездом. В глубине Хоккайдо станции закрываются, а здесь людское море кипит и волнуется так, что мысль о закрытии не возникнет еще очень долго!

Тошико сердито постукивала ложечкой по блюдцу. Синдзи виновато жевал; хвостики рамэна, свисавшие с губ, придавали ему вид знаменитого тюленя, звезды аквапарка. Вокруг перекусывали на ходу, лихо заглатывали полные чашки супа служащие контор. Быстро ели студенты университета, ждавшие поезда на родную станцию в глухомань. Пробовали сладости прохожие: от мам с колясками до гайдзинов с путеводителями, смеявшихся по всякому поводу, и потому, честно говоря, выглядевших не слишком-то умно…

Людской океан; Тошико удивилась, расслышав кусок разговора за соседним столиком. Седой мужчина в сером говорил солидной даме в светло-синем:

— Помнишь, на новогоднем балу тебя приняли за практикантку? Красивое ты носила платье.

— Намекаете, что я уже не та?

— Не только ты.

Седой мужчина, на взгляд Аварийной, весил килограммов сто. Ничем особо не примечательный служащий среднего возраста. Женщина, видимо, не хотела ему зла и попробовала утешить:

— О, для мужчины вес наоборот: представительно, солидно. Вы в Токио работаете в большом госпитале?

— Типичная корпорация, только снаружи впечатляет. А на самом деле мы «колесница в огне». Время огромных больниц прошло.

Тошико вздрогнула: не их ли будущее сейчас показала судьба? Прошло время огромных больниц, у огромной JR Hokkaido убытки тоже огромные… Тошико тронула пальцами запястье Синдзи:

— Побыстрее становись “кем-то” в своей кейрецу, тогда моя семья не будет настолько уж против. И еще. Ты ни разу не упоминал, что думает про нас твоя семья. Например, отец?

Отец сказал:

— Ты же на станции? Купи в торговом центре, направо, там увидишь, десятка полтора шариков. Попроси, пускай сразу надуют, нам тут меньше мороки.

— В смысле, на День Зелени?

Отец посопел в телефон. Синдзи представил, как он машет рукой:

— А, точно. Сегодня же четвертое мая. Мидори-но хи. Совсем я тут омедведился. Купи еще маме что-нибудь сладкое.

Синдзи убрал телефон в карман. Повысив его до постоянного служащего, компания выдала два выходных на Золотую Неделю. На всю неделю не отпустили: прочим служащим отдела тоже охота встретить праздники в семье, а JR Hokkaido не остановит перевозки. Кому-то надо в будке сидеть и светофоры переключать. И билеты продавать. И убирать вагоны на конечных. И рихтовать рельсы, где зимой их выперло размороженным грунтом. И браковать вагоны в крупный ремонт, а мелкий проводить собственными силами. И…

Короче, господин Рокобунги теперь в постоянном составе, но в самом низу списка.

Ну и екаи с ними. Тошико уехала, вот печаль. Остальное — э!

В торговом центре Синдзи удивился новой красивой отделке, пластиковой облицовке, особенно же ценам.

— Чтобы столько стоить, ваша голубика должна убегать и отстреливаться.

Продавец усмехнулся:

— А кто вам сказал, что она так не делала?

Синдзи представил гонки за голубикой, хмыкнул. Купил маме коробочку ягод, отцу полтора десятка гелиевых шариков, попросил надуть. Просьбу выполнили быстро: все закупали шарики на завтрашний праздник Кодомо-но хи. Стучали компрессоры, торговая братия бойко оделяла желающих летучим товаром.

Выйдя за ворота, Синдзи глянул на часы, на чистое небо, вдохнул теплый ветер — и решил пройти до фермы пешком. Автобуса ждать примерно столько же, сколько и шагать. А последний раз господин Рокобунги гулял… Дай-ка вспомнить… Год назад. Вынимал документацию по линии Сэкихоку и шел три километра от станции до станции.

Так отчего бы не пройтись? Тоже ведь можно, если свобода.

— Свобода, сын, дело хорошее. Но не для овечек же! Во, новый загон будет. Я сорок штук шерстяных купил, потом похвастаюсь.

Привезенные шарики отец схватил быстро, решительно. Прицепил ко всей связке приготовленный крюк, отпустил. Шары рванули вверх, отец внизу быстро-быстро перебирал руками в толстых перчатках. На голубом небе под шарами проявилась тонкая черная нить, резкая, словно трещина.

— Провод на электропастуха, — усмехнулся господин Рокобунги-старший в удивленное лицо сына. — Привезли, чанкоро немытые, в мешке кучей. Негде распутывать, он метров триста. А в небо — пожалуйста. И гляди, как быстро! Пока ты маме подарки выдашь, я уже все и перемотаю на нормальную катушку.

Подарки же! Тошико старалась, упаковывая и надписывая по лучшей столичной моде. Синдзи перехватил сумку поудобнее, чтобы не помялось, прошел в дом.

Какое тут все маленькое!

И тесное?

Ага. Еще и пыльное…

Боги и бесы, а ведь он всего лишь год провел в отъезде! Как же чувствовали себя люди, “от года Тигра до года Крысы” скитавшиеся в Северных Водах!

Мама обняла его молча, быстро вытерла слезы и сразу же затараторила, перекладывая пакеты с подарками, разглядывая четкие знаки:

— Видно, что не сам царапал. Признавайся: она? Как там у вас? Когда я стану бабушкой уже? Она готовить умеет? А шить? Судя по надписям на подарках, руки у нее ловкие! Ты ухаживай за ней получше, сынок. Пускай не думает, что нас тут медведи целоваться учат! Вот знаешь, когда у меня “красные дни”, твой папа берет крем и натирает мне ноги. Я потом сижу и тихонько плачу от счастья — он такой заботливый!

Синдзи выдохнул:

— Мама, не так быстро!

— Это вы сами виноваты. Я вам все пыталась петь. А потом ты, Синдзи, научился говорить и сказал: “Мама не пой!” Знаешь, как я обиделась? Терпи, слушай!

Вошел отец, скинул рукавицы, отер ладони, подмигнул сыну и как бы случайно похлопал жену по ягодицам.

— Ой! Эх… Где моя талия?

— Я не брал!

— Вижу, у тебя тоже нету… Так, мужчины. Марш на улицу. Посадите там хоть батат, праздник же. А то знаю я вас, вы все со стола перетаскаете! Позову на обед.

На обед ждали еще старшего брата, красавчика Акио с женой. Так что Синдзи с отцом присели на лавке. Сыгравшие свое шарики лениво колыхались вверх-вниз, будто старались выдернуть колышек из ограды. Синдзи снял китель, повесил на створку ворот — как раньше школьный пиджак, чтобы высох клин темного пота между лопаток.

— Ну че, сынок, вспомнил детство?

— Ага… Папа, она же как пулемет в кино.

Папа хмыкнул:

— Когда у нее “красные дни”, то я в самом деле беру крем и натираю ей ноги. Старательно, да погуще. Потом иду на кухню, смотрю телевизор… Закусываю.

Отец подмигнул:

— С хорошо намазанными ногами она пожалеет выпачкать шлепанцы. Особенно, если почаще дарить ей красивые, пушистые. Будет сидеть и смотреть какой-нибудь фильм с кровати. Не придет на кухню и не поймает меня.

Синдзи выдохнул.

— Что мы, сын. Ты про себя расскажи.

Синдзи двинул плечами:

— Работаю. Дни летят, как песок в часах. А по-крупному ничего не меняется. Год прошел, я и не заметил.

— Ничего себе, не заметил. Самую чуточку не втиснулся в зятья начальнику Северного Направления. Считай, во владельцы JR Hokkaido.

— Вот и скажи мне, пап: со стороны ты как это видишь?

Отец почесал спутанные волосы. Буркнул:

— Стричься пора… Смотри: едешь ты в поезде. Лето, жарко. Открываешь окно, высовываешься.

— Опасно.

— Конечно. Зато приятно. Ветер морду щекочет, волосы развевает. Вид не только в сторону, вдоль всего состава посмотреть можно.

Синдзи прижмурился на теплый ветер. Завтра погода поменяется, и побегут над островом те самые короткие, теплые весенние ливни. Сегодня последний день кокуу — “дожди для злаков”. Завтра уже рикка, “начало лета”. Стараются духи плодородия, спешат полить, кто еще остался.

— Потом ты уже взрослее, нос не высовываешь, как малолетка. Просто сидишь у открытого окна.

Синдзи вздрогнул и опустил голову. Выдохнул:

— А потом начинаешь замечать, что из окна дует. Вроде ты под крышей, а вроде и снаружи. Этакое пассивное гуляние. Тошико рассказывала: “Открыла окно нараспашку, чаю заварила. Укуталась в одеяло, сижу — гуляю!”

Отец свел пальцы “лодочкой”; два-три удара сердца Синдзи казалось, что в руках плещется вода, потом разглядел: просто небо.

— Именно. И вот уже ты просто сидишь и смотришь в закрытое окно. А потом уже и не смотришь, неинтересно. Читаешь книжку, например.

— А когда выбираешь сон вместо книжки — это здравомыслие или старость?

— Это плохая книжка, — отец свел руки окончательно. Синее окошко в небо пропало.

— Вот… Синдзи. Настает миг, ты опускаешь шторы, ложишься спать… И даже не замечаешь, что твой поезд уже добрый час, как ушел в тоннель.

— Во тьму.

— Да, сын.

— Нелегко тебе с нами пришлось?

Отец хмыкнул:

— Тебе придется не легче с этой твоей Танигути-младшей.

Танигути-младшая вернулась домой пятого мая, аккурат в День Детей. Улыбнулась карпам над уголком окна. Перепугалась: неужто папа сам лазил вешать? Надо у мамы спросить. Семья Танигути найдет сто йен ловкому молодому парню, чтобы привязал веревку с шестью карпами-вымпелами к антенне…

— Я дома!

В маминой комнате что-то громко упало. Раздался придушенный радостный вопль, а после грозное:

— Ко мне не входи, у меня маска на лице! Мы вечером в оперу! Пойдешь с нами?

— Да! Мама! Я теперь везде пойду с вами!

Судя по паузе, мама проглотила смешок:

— Ну-ну. Тебя хватит разве что на Золотую Неделю.

Тошико влетела в собственную комнату, бросила сумку с одеждой на пол. Рюкзачок с ноутбуком аккуратно поставила на стол. Скинула с плеч тюк со снаряжением и с особенным удовольствием — длинный, жесткий футляр с юми. Это она еще прогрессивная девушка, стреляет из двухсоставного новодела, так бы пришлось таскать цельный: палку длиной шесть сяку!

Стук в дверь.

— Входи, папа! Ой, как я по вам соску-у-училась!

Обняв дочку, высокочтимый господин Танигути минут пять стоял без движения; наконец, Тошико вывернулась:

— Как вы тут? Как братья? Племянники в школу не пошли?

— Ну-ну, полегче, странница. Ты всего лишь год проездила. Кстати!

Отец вытащил из кармана телефон, разложил со щелчком:

— Давно ничего не писал мне инспектор Фуджита. Итоги расследования?

Аварийная отошла на середину комнаты.

— Сложно сказать, пап. Я вот и госпожу Хикути давно не вспоминала, а когда-то дня не могла прожить без уместной цитаты… Господин Фуджита Горо… Не могу сказать, что мне наскучила игра, но…

Тошико замялась. Отец пришел на помощь:

— Выросла из образа?

Нагнулся к тюку со снаряжением и вытащил оттуда тыкву-горлянку.

— А! Вот что это! Я-то голову ломаю: круглое, блестящее…

Повертел в руках:

— Зачем она тебе? Флягу не сделать, у нее дырка в днище.

Тошико взяла тыкву и положила пока что на столик. Из чехла со стразиками — она так и держала его в левой руке все это время! Даже с отцом обнималась, не выпустила! — вот, из чехла она сперва выложила тренировочный боккен, весь в заусеницах, засечках, с полустертыми знаками “Боко” чуть выше цубы. Потом Тошико вынула подарок высокоученого господина Нагаэ.

— Проще показать, чем найти слова для объяснения. Смотри, пап!

Сдвинуть ножны — раз!

Подхватить и бросить за спину тыкву-горлянку — два!

Подшаг и укол за спину, вверх — три!

— Ничего себе!

Отец захлопал в ладоши.

— Котооно, тебе обязательно надо это увидеть! Дочка, наверное, весь год репетировала!

Тошико перевернула катану лезвием вниз; надетая тыква-горлянка скользнула и легонько стукнула в пол.

— Вот, — сказала Тошико, чувствуя себя по-прежнему маленькой, и оттого полностью счастливой. — Получено одно очко опыта.

КОНЕЦ ПЯТОЙ ЧАСТИ

КОНЕЦ

(с) КоТ Гомель

12 VI — 15 XI 2025 AD

Краткие вести об искусстве вышивки тканей северных земель

Искусство поклона

Молния Ками-Сиратаки

Черный Демон

Похмельное утро

В НАЧАЛО ПЯТОЙ ЧАСТИ

Четвертая песня