Опекун для юной девы

— Не пускаю тебя в свою жизнь, да? — вздыхает, не поднимая глаз. И не дожидается ответа. — Вот такой я нехороший, — бессильно вздыхает снова.

— Это было... грубо, — наконец отмирает девочка. — Я ничем не заслужила!

— Прости.

Она снова молчит.

— Ну а хочешь... — он поднимает голову, озаренный пришедшей идеей, — хочешь, я покажу тебе свой мир, свой дом — там, за Бездной? Вообще-то это строжайше запрещено, но мы ведь никому не скажем, правда?

— Как покажешь? — заинтересовалась.

Он встает и протягивает ей руку с заговорщицкой улыбкой:

— Идем.

Свою ладонь она ему в ответ протягивает и позволяет отвести себя... В его спальню??

— Не бойся, — ободряюще улыбается он, когда она замирает на пороге, — идем.

"А мы никому не скажем", — повторяет она про себя. Ну, в самом деле, он у нее в спальне был, и ничего. Да и вообще, вся квартира его, и ночь она в ней уже провела... Правда, незаметно подкралась следующая... Глупости. Она решительно делает шаг в его комнату. И вовсе здесь нет ничего необычного. Кровать не намного меньше ее. Шкаф чуть посолидней. Есть комод, на нем — безделушки всякие. А так — чисто и опрятно, как, впрочем, у него везде.

— Забирайся, — кивает он меж тем на кровать. — На середину, с ногами. Будет как кино, только еще интересней.

Аня немного нерешительно смотрит на его ложе. Застеленное, кстати. Покрывало приятного бежевого оттенка выглядит достаточно нейтрально, можно представить, что это просто диван. Ну а что, сесть здесь больше все равно некуда. Она забирается, усаживаясь по-турецки посередине кровати. Покрывало оказывается удивительно мягким, она даже проводит по нему руками.

— И куда смотреть?

— Одну минуту, мне надо настроить, — Аршез берет с комода подставку с сиреневым каменным шаром сантиметров десяти в диаметре, кладет перед Аней на кровать. — Держи, сейчас будем колдовать.

— Почему колдовать? — недоумевает она, разглядывая шарик. — А это вообще что?

— А это, Анют, телефон. Только по технологии моего народа, — он тоже забирается на кровать и осторожно садится у нее за спиной. Озадаченная его словами она практически не реагирует. Разве что спину чуть выпрямляет.

— Правда? — девочка крутит шар в руках. Действительно камень — холодный, тяжелый, цельный. Ни проводов... ничего.

— Правда, — он забирает у нее ретранслятор. — В отличие от человеческих аналогов, он передает не только звук, но и изображение. Поэтому, как только на наш вызов ответят, вместо части этой комнаты мы увидим совсем другие интерьеры. Так что не пугайся, ладно? Это только иллюзия.

— Думаешь, у нас видео не изобрели? — слова ее не впечатлили. — А кому мы будем звонить?

— Я ведь обещал тебе свой дом, верно? Тот, в котором я вырос? Значит, маме. Заодно вас и познакомлю.

— Ой! — Аня напрягается. — А что она... я...

— Мама не говорит по-человечески. Так что просто смотри. Если что-то заинтересует — спрашивай. Я все равно все переведу правильно — чтобы никто ничего ненужного не подумал. Договорились?

Она кивает. Он вновь кладет шар на подставку, держит над ним руку, сосредотачиваясь, находя среди сотен контактов самый дорогой, самый родной, самый близкий. И видит мамино лицо.

Аня вздрагивает. Потому что часть комнаты, да даже часть кровати перед ними, исчезает, обрываясь в пустоту. А дальше — тоже с какого-то немыслимого обрыва — начинается совсем другая комната, с другой мебелью. Небольшая, с деревянными стенами и арочным проемом вместо двери, украшенным необычным резным орнаментом. Еще более сложный и причудливый орнамент прорезал спинку широкого дивана, на котором сидела коротко стриженая девушка, судя по одежде — только что вернувшаяся с пляжа.

И это было совсем не как в кино. Не было экрана. Не было границы. Скорее, все походило на фантастическое совмещение пространства, словно два далеких фрагмента карты вдруг взяли и состыковали.

— Дэйдэ, — в голосе Аршеза явственно слышалась улыбка.

— Дэйдэ, — девушка тепло улыбнулась в ответ.

Быть Аршезу мамой она никак не могла, выглядела ничуть не старше. Однако их сходство было несомненным. Должно быть, сестра.

— Что ты творишь? — шептала между тем женщина, глядя на сына в обществе человеческой девы. — А если узнает кто? Да ты ж работу потеряешь без права восстановления!

— Имею право, — с улыбкой качал головой ее взрослый мальчик. — Она моя. Навсегда. Совсем. И она не гражданка Страны Людей. А я подписывал обязательства не разглашать наши технологии гражданам.

— То есть? — недоуменно хмурится женщина. — Погоди, так это правда? Слухи не лгут, тебе действительно подарили? Из чужих? Сам Владыка, лично?

— Мама, где я и где Владыка? — чуть улыбается он ее доверчивости. — Кто-то из его подчиненных внес меня в списки в связи с юбилеем, а он подписал не глядя, вот и все "лично". А девочку мне потом курьером доставили. И тоже не "лично". Набили целую машину, да и развозили, — не смог скрыть неприязни.

— Но это же не важно, Арик, все равно, такой почет, — она неправильно понимает его негатив.

— Видела б ты того урода, что их развозил, — про почет он даже не услышал. — А они маленькие, перепуганные, дрожащие...

— Да, некрупная, — мама пытается оценить подарок. — А ты уверен, что она взрослая?

Он лишь качает головой, вздыхая:

— Не было там взрослых, мама.

Аня давно перестала вслушиваться. Вначале она попыталась сообразить, на что может быть похож их язык, но... в голову ничего не пришло. Да и много ли она языков не то что знает, слышала? Аршез явно рассказывал о ней, недаром его руки то скользили по ее плечам, то приобнимали ее за талию. Аня не возражала. Ничего лишнего он себе не позволял. Да и объяснял же он, у них так принято. А эти руки словно заявляли на нее свои права, а Ане почему-то очень хотелось, чтоб его сестренка видела: да, она с ним, они вместе. Вместе... Почему же тогда, когда старушки у подъезда стали намекать на их близость, ей так нехорошо стало?

"О, господи, я его что, к сестре ревную?" Аня отодвинулась. Но, чтобы отстраниться не так явно, не обижая Аршеза, она осторожно подползла на коленях к самому краю — туда, где их комната исчезала, уступив место чужой, и медленно коснулась рукой границы. Того места, где должна была проходить граница между двумя реальностями. Но ничего не было. Рука прошла сквозь воздух, не встретив преграды. И просто перестала быть видимой.

— Иллюзия, Ань, — повторил Аршез, глядя на ее действия, — только иллюзия.

— А это ничего, что я трогаю? — запоздало задумалась она. — Это не вредно?

— Нет, можешь пройти насквозь, если интересно. Там снова будет видна моя спальня.

— Любопытная, — с улыбкой прокомментировала женщина телодвижения Аровой человечки. — Что ты намерен с ней делать?

— Ничего. Жить. Выращивать. Может, со временем удастся... — он замолчал, закусив губу, не уверенный, что стоит делиться.

— Удастся что, Арик? — мать мгновенно почувствовала, что задумал он нечто не слишком хорошее.

Он вздыхает. Но выговориться хочется. Хоть кому-то.

— Они не дали им гражданских прав, мама! Не дали, понимаешь? Знаешь, какие документы я на нее получил? Как на домашнюю скотину! Которую по эту сторону держать, конечно, можно, но в клетке, в подвале, чтоб не видел никто.

— Сынок, но... — женщина задумалась. О людях она знала мало. Ни у нее, ни у ее близких знакомых подобной собственности никогда не было. — С ней же, наверное, гулять нужно. Свежий воздух. В подвале она у тебя зачахнет совсем. Может, лучше к нам ее отвезти? Ты можешь быть уверен, ее и пальцем без тебя никто не тронет, я прослежу. А ты будешь прилетать, навещать.

— Ох, мама... — тянет он. — Свежий воздух-то как раз не проблема. Свежий воздух я ей и здесь обеспечу. Еще нужна жизнь в коллективе, возможность личностного роста, принадлежность к определенным социальным институтам... В ее возрасте она в школу должна ходить. И ближайшая школа тут в соседнем дворе. А я не могу Анюту туда отправить. Ее нет, нет такого человека, не существует. У нее нет паспорта, ее нет в списках живущих. Она — моя собственность, о которой люди вообще не должны знать... Она не может самостоятельно перемещаться по стране — даже в пределах улицы. Она не может самостоятельно жить — только в моем доме, под моим присмотром. Она не может выйти замуж, если только я не оформлю себе в собственность ее мужа, не может пойти работать — ничего, понимаешь, из того, что для нее всю жизнь было естественным, к чему ее готовили. А ты говоришь, воздух...

— И? — ждет продолжения мать.

— Что "и", мама?

— Задумал ты что? Я ж вижу, вечно тебе жучков-паучков спасать было надо. Только это не жучок, Арик, десять раз подумай. Мы квоту, чтоб тебя на куратора определить, с таким трудом получили. У тебя приличная зарплата, приличное питание, на твое место очередь стоит, ждет, когда ты оступишься. Хоть что-то там им нарушишь — и все, пиши пропало. Мы долги отцовские тогда из каких средств выплачивать будем?

— Ну, зачем нарушать? — чуть усмехается он. — Я законы изучил хорошо. Тут одно главное правило: не светиться. Меня, знаешь ли, тоже в некоторых местах видеть не должны. Но это вовсе не значит, что я не могу там бывать. Просто видеть вместо меня будут обычного человека. Так и с Анютой: до тех пор, пока в ней будут видеть обычного человека, я ничего не нарушаю. А дальше... — чуть помолчал, раздумывая, стоит ли делиться. Но если уж не маме, то кому? — Нам главное — пару месяцев продержаться, чтоб тише воды, ниже травы. А потом о ней забудут. И о ней, и обо всей этой истории с проникновением. И обо мне, соответственно, забудут. Я на хорошем счету, нарушений за мной не числится, так чего следить?.. Ну а я съезжу куда-нибудь в дальнюю деревню, выпишу там Анюте свидетельство о рождении, потом оформлю тихонько паспорт...

— Ар! Ну вот это уже точно нарушение, и серьезное, — не одобряет мама.

— А вот и нет! — он смотрит упрямо и решительно. — Они сами оставили мне лазейку. Заставили нас с девочкой подписать контракт! Понимаешь? Они выдали мне дарственную на домашнее животное и при этом — заставили подписать контракт!

Она не понимала этих тонкостей.

— С животным невозможно подписать контракт, оно ж по определению неразумно! Оно не обладает никакими правами, и потому просто не может отказаться от них в мою пользу. А если она передает мне права — и об этом есть официальная бумага — значит, права у нее были. А права есть только у граждан Страны Людей. Выходит, делая ей документ о гражданстве, я только исправляю досадную оплошность. И моя девочка сможет ходить в школу! А там и уехать от меня, когда истечет ее срок.

— Ар, в управлении не дураки сидят, — пытается предостеречь его мать.

— Да знаю, мама, знаю. Но я ж говорю, тут главное — не светиться. Подправлю ей речь, подучу истории, правилам местным... Понимаешь, пока она не будет привлекать внимания, никому не будет до нее дела. Главное, чтоб круги по воде не пошли. И будет у меня не зверушка, а самая настоящая Избранница.

— Арик, так ты что, все эти махинации только ради того, чтоб иметь Избранницу, задумал? — не понимает его мама. — Так мне казалось, ты и так имеешь право, на законных основаниях. Раз в несколько лет, конечно, но ты ж, вроде, ни разу не заводил?

— Не заводил, — соглашается сын. — Но раз уж завелась... Я, кстати, обещал показать Анюте дом. Поможешь?

Это было почти как путешествие. Изображение настолько точно воспроизводило реальность, что Ане казалось, будто она просто переезжает из комнаты в комнату на самоходной кровати. А дом его был небольшим, как и ее. Деревянный, одноэтажный. Можно было бы сказать — совсем простой, если бы не резьба. Деревянной резьбой здесь было украшено все — арки дверных проемов, переплеты окон, мебель. На комодах и полочках то тут, то там стояла деревянная скульптура: и небольшие фигурки животных, и достаточно сложные абстрактные композиции. Особенно много подобных вещей стояло в комнате, которую Аршез назвал своей.

— А все эти фигурки, — их что, ты резал? — предположила Аня.

— Я. Нравятся?

— Да, очень. А почему здесь ни одной нет?

— Да здесь... — он несколько недоуменно пожал плечами. И в самом деле... — Наверное, так и не осознал эту квартиру своей, все как к казенному временному жилью отношусь. Да и живу я здесь недолго, и дел вечно много: не здесь — так дома, все скачу между двумя странами... Но, если хочешь, могу для тебя что-нибудь вырезать.

— Правда? Конечно, хочу, — она радуется, как ребенок. Ребенок и есть, поправляет себя он. А у него опять все мысли — как бы опрокинуть ее на эту кровать и до утра уже не выпускать.

— Тогда договорились. А пока давай отпустим маму отдыхать и сами будем ложиться.

— Да, конечно. Спасибо, — поблагодарила Аня девушку по ту сторону реальности. И только тут сообразила: — Маму???

— Ну да, я же, вроде, сказал, что маме звоню, — попрощавшись, Аршез отключил изображение.

— Но... она же молодая совсем... я думала, это твоя сестра, мамы дома нет.

— Молодость, Анют... вернее, очень юная внешность моей расе свойственна. Недаром ты и меня сочла моложе, — попытался он осторожно ей объяснить.

— Вы что, нашли лекарство от старости? — пораженно всматривается она в его лицо. И в самом деле, такие нежные черты... даже мимических морщинок нет.

— Можно сказать и так. Вот только на людей оно не действует.

— Да? Жаль... — особого сожаления не испытала. Старость, она была еще так далеко. Кто его знает, что до тех пор изобрести успеют. — Погоди, так тогда там, на базе... Это поэтому там все до единого молодые были, даже начальство? То есть на самом деле они какого угодно возраста могут оказаться?

— Несовершеннолетних там нет. А так... Предполагай, что чем выше должность, тем старше, практически не ошибешься.

— Но у тебя ведь не высокая? — опасливо уточнила она.

— Нет, — он улыбается. — У меня не высокая.

Аня кивает. И вспоминает начальника несуществующей миграционной службы. Как он сидел на столе, покачивая ножкой, шутил... Врал... Даже интересно, а сколько может быть лет Ринату? А впрочем, что ей до него? Ему она не глянулась... Ну и... к лучшему. Кто его знает, что этот высокопоставленный лжец с теми ребятами сделал? А у нее есть теперь Аршез... А у Аршеза есть мама, с которой он может хоть по сто раз в день беседовать по видеотелефону. А он большой уже, ему уже не так уж сильно надо, а ей... а у нее...

— Аня, ты чего? — недоумевает Аршез, глядя как стремительно падает настроение у его девочки.

— Мама, — со всхлипом произносит она. — У меня тоже есть мама. И я тоже хочу... вот так, перед сном... А она там хоронит меня сейчас. С ума от горя сходит. И только от скорби еще лет на двадцать постареет, — она не хотела, но слезы сами уже бегут. — А вам что, — горько всхлипывает она снова, — вы вон молодые, красивые, с видеофонами... Зачем вы закрыли границу? Почему вы нас не выпускаете? Что мы вам сделали, что?!

— Аня... Анюта, пожалуйста, я не руковожу страной, я не определяю ее политику. Для меня Граница так же непроходима, как и для тебя. И если я туда полечу, я застряну в ней так же как ваш... летающий транспорт. И получу очень серьезные взыскания. Я не смогу вернуть тебя домой, при всем желании не смогу. Но я могу обустроить твою жизнь здесь. С твоей помощью, конечно, один я не справлюсь. А слезы здесь не помогут, надо брать себя в руки и строить свою новую жизнь. Учить местные правила, перенимать местные обычаи...