Фантасмагория. Щит

Больше года Валентин Николаевич мыкался вместе с Геной сперва у дальних родственников, затем в съемной комнатке на окраине. Помог сыну со вступительными экзаменами в институт, с учебой в первые месяцы. А потом Гена, давно тяготившийся отцовской опекой, переехал в студенческое общежитие.

Как отличнику труда, доказавшему свою ценность для коллектива, Валентину Николаевичу вместо премии по итогам года выдали ордер на однокомнатную, но просторную квартиру в фасадном сталинском доме. Сделав своими силами косметический ремонт, он зажил в одиночестве. И катилась бы по накатанной колее его незамысловатая жизнь, если б в руки не попали загадочные пластины Павла Захаровича.

Вот и все его прежнее существование. Без малого три четверти века...

Вроде бы правильно жил. Как принято. Как положено. Не халтурил при исполнении служебных обязанностей и добровольно возложенных на себя обязательств. О себе думал мало — все о других. О близких и прочих окружающих людях, старался быть полезным и им, и всему обществу, всей стране.

Но почему у него сейчас ощущение, что он просто-напросто спал?

Почему ему кажется, что он дремал и до знакомства с Натаном Михайловичем, и после? Особенно — после дьявольского нападения Нижайшего, напрочь выкинувшего его из земной жизни?

Впрочем, выпадения из реальности случались с ним и раньше, в молодости... Пожалуй, после встречи с Кафтановым его сонное прозябание изменилось лишь в материальном плане: если раньше он постоянно был стеснен в средствах, то ныне деньги в изобилии сами со всех сторон текут к нему. Он богат, как Крез. Причислен к клубу избранных. Купается в роскоши, как сыр в масле. Более никаких принципиальных различий.

Открылась подъездная дверь, осторожно пропустив девочку лет семи и молодую женщину, видимо — ее мать.

18. Вышедшая женщина бросилась к нему.

— Валентин Николаевич, что с вами? Вам плохо?

Память неспешно, со скрипом выдала: перед ним Клава, дочь Марии Ильиничны, соседки. Живет и работает в Китае вот уж добрые десять лет. Сюда приехала по срочному делу — у Марии Ильиничны случился инсульт. А девочка рядом с ней — ее дочь, Маша.

Клава молодец. После излечения от детского аутизма — в ту пору мало кто знал даже название этой модной ныне болезни — она с отличием закончила школу, без всяких заморочек поступила на мехмат МГУ, защитила диссертацию и уехала в Китай. Говорят, стала большой знаменитостью в какой-то специфической области математики. Вышла замуж за, кажется, датчанина — разве их, европейцев, различишь по национальности? и надо же в полуторамиллиардной стране взять в спутника жизни такого же залетного иноземца! Родила двойню. Мальчик, Саша, сейчас остался с отцом.

— Доброе утро, Клава. Со мной все в порядке. Решил вот посидеть немного прежде чем заняться делами. Как мама?

Пробежавшая по лицу тень скрыла на миг привычную улыбку.

— Да ничего... Машенька, иди пока побегай. Я немного посижу с дядей Валей, — и дождавшись, когда дочь отойдет на достаточное расстояние, продолжила со вздохом: — А если откровенно, то плохи у нас дела, дядя Валя. Врачи упустили первые часы...

Валентин Николаевич посокрушался, что не сразу узнал про болезнь Марии Ильиничны. Все-таки далеко он живет, не приобрел привычки частого общения по телефону с друзьями и знакомыми.

— Не жалела она себя.

— Да, трудная жизнь у нее была. По молодости мне казалось, что иначе нельзя. А сейчас вижу, что она постоянно была на грани срыва. Уж все возможности перебрала, чтобы вывести ее из паралича...

Клава странно посмотрела на него, будто неслышно задала какой-то важный вопрос.

— Есть древнее китайское проклятие — "жить тебе в эпоху перемен", — после непродолжительной паузы продолжила она. — Так эти перемены пришлись на лучшие годы ее жизни. Сколько нервов стоили ей мои детские болезни, непрестанные поиски дополнительных заработков, прочие переживания... Все думаю, как бы ей помочь...

Валентин Николаевич словно со стороны увидел их двоих, мирно сидящих на скамейке перед домом.

Его сияние, конечно, подавляет все вокруг, но над Клавой тоже бьется огонек, как и над маленькой Машенькой. Есть, значит, у них что-то общее.

А еще есть у них общая тайна: Клава видела, держала в руках те пластинки Павла Захаровича. После этого началось ее исцеление от неизлечимой болезни.

С ее-то феноменальной памятью, с ее-то аналитическими способностями сконструировать очевидную причинно-следственную связь, сделать правильные выводы — что может быть проще? И сейчас она, как утопающий за соломинку, хватается за хрупкую надежду, что у него есть способ помочь ее матери, как когда-то он помог ей. Однако то ли от природной, то ли от приобретенной на Востоке тактичности она не произносит свою просьбу вслух. Ждет, что решит он.

Как он решит, так и будет. Она подчинится любому его решению.

А еще Валентину Николаевичу показалось, что именно эта ее, Клавочкина невысказанная просьба вызвала его из небытия. Послужила последним маленьким толчком, чтобы он наконец-то проснулся. Как усилие мышки по вытягиванию из земли репки.

Клава застыла в ожидании. Валентин Николаевич улыбнулся ей, ободряя.

— Хорошо, Клава, — сказал он, чувствуя ее облегчение, — я подумаю, как помочь Марии Ильиничне.

Зазвонил его телефон. Пока Валентин Николаевич неумело доставал его из кармана, прицеливался, как соединиться с абонентом, Клава поспешила уйти, рассыпаясь в благодарностях.

Номер вызывающего не определился.

— Алло, слушаю вас.

— Образцов? Валентин Николаевич? — послышался незнакомый голос.

— Он самый.

— С вами хочет говорить Натан Михайлович Кафтанов. Подождите, секундочку.

Раздался полузабытый скрипучий голос, старательно выражающий радость:

— Валентин Николаевич, сколько лет, сколько зим! Как я рад вновь услышать вас!

Как будто существовали какие-то причины не позвонить вчера, неделю или месяц, год назад. Наигранная приветливость скрывает прежнее пренебрежение. Последние шесть-семь лет они ни разу не встречались. Он стал не интересен солидным людям. Но сегодня, выходя из метро, Валентин Николаевич почувствовал на себе чей-то острый взгляд. Его свечение вернулось к нему и было зафиксировано специальным наблюдателем. Он вновь стал объектом приложения сил людям тени.

— Доброе утро, Натан Михайлович, — Валентин Николаевич постарался взять такой тон, чтобы не показать ни ложной радости, ни излишней сухости.

— Как давно мы не виделись! Все какие-то обстоятельства, немощи, долговременные командировки. Но я возвращаюсь к прежнему образу жизни и реанимирую традицию воскресных товарищеских ужинов. Как раз сегодня вновь собирается довольно интересная компания. Для меня большая честь принять и вас. Обязательно приходите. Будем ждать.

— Ох, даже не знаю, Натан Михайлович. Для меня ваше приглашение довольно неожиданно. На вечер у меня уже запланированы кой-какие дела.

— Ну что вы! Приходите. Мы вас будем ждать. Ей-богу, не пожалеете. Тема разговора чрезвычайно интересная. Заранее не раскрываю, дабы сохранить интригу, но заверяю: будет очень интересно...

Валентин Николаевич закончил разговор, не сказав твердого "да". Пусть помучаются. А он решит, идти или нет, когда выполнит просьбу Клавочки.

Поднявшись в квартиру, полил цветы, поставил чайник. Проверил, заперта ли дверь, и полез на антресоли. Там был тайник, переживший благодаря его хитрым стараниям несколько больших и малых ремонтов.

Осторожно высвободил плоскую рейку, крепившуюся к стене, и вытащил полиэтиленовый пакет, плотно обвязанный бечевой. Размотав узлы, добрался до знакомого холщового мешочка. Вот и все дела.

Почему он хранил пластины Павла Захаровича не у себя, а в старой квартире, у Валентина Николаевича были какие-то неубедительные аргументы.

Во-первых, приходящая два раза в неделю домработница. Кроме того, в первые годы ему казалось, что в квартире изредка возникали умело скрытые следы появления непрошенных посетителей. Не трудно было догадаться, что они искали.

Во-вторых, он предполагал, что пластины являются своеобразным амулетом, защищающим от жизненных неудач и невзгод, — согласно принципу "когда смотришь на кошку, кошка смотрит на тебя". Поэтому резонно было держать их ближе к сыну, а сейчас еще и к внучке, чем к себе.

Да и, в конце концов, в огромном городе больше всевозможных шумов и, следовательно, выше вероятность утаить пластины в том гипотетическом случае, если кто-то начнет искать их с помощью неведомых сверхчувствительных приборов.

Судя по весу, пластины были на месте. Вынув их из мешочка и развернув обертывающие куски ткани, Валентин Николаевич придирчиво осмотрел наследство Павла Захаровича. Да, время над пластинами не властно.

За четверть века духовного беспамятства Валентин Николаевич показывал пластины только Гене с Аленкой. Напрасно он это делал: они абсолютно земные люди, погруженные во тьму, пластины их совершенно не заинтересовали. В Иришке временами появляется искорка. Если удастся разжечь в ней внутренний огонек, можно будет передать пластины ей.

Мысль о том, что он не имеет права хранить пластины Павла Захаровича в тайне от всех, не раз посещала Валентина Николаевича. Такое богатство! — их нужно сделать достоянием всех, передать в какой-нибудь научно-исследовательский институт для всестороннего изучения. Несколько раз он, словно проснувшись, порывался отдать пластины в хорошие руки — с его знакомствами в ученых кругах столицы он не промахнулся бы с выбором наиболее достойного исследователя. Но... каждый раз его порыв тихо угасал. Сейчас он знал, почему: не наступил еще подходящий момент ознакомления человечества с загадочным древним артефактом.

Засвистел чайник. Валентин Николаевич прополоскал кипятком большую кружку, из который обычно пил чай будучи в гостях у сына. Сыпанул заварки от души, залил горячей водой, накрыл сверху блюдцем. Пусть пока постоит.

Пластины с надписями "тело", "психика", "управление" не грели руки. Стало быть, не нужно на них терять время. Зато толстая пластина, обернутая в ткань со знаком вопроса, распалась, как только Валентин Николаевич дотронулся до нее. Значит, ей есть, что передать ему, и он принялся разглядывать сложный рисунок.

Сколько времени прошло, он не знал. Чай в кружке остыл, стал невкусно горьким и покрылся сверху масляным пятном. Отхлебнув для порядка глоток, вылил остальное в унитаз, спустил воду.

Прислушавшись к себе, узнал, что не понадобятся Марии Ильиничне пластины. Для ее излечения оказалось достаточно его мимолетного желания.

Держа в руках две половинки толстой пластины, Валентин Николаевич пустился в болезненные воспоминания о своем существовании после схватки с Нижайшим.

... он падал в черную бесконечную бездну, один вид которой порождал непреодолимый ужас, и скорость падения все нарастала. Словно падала пелена на глаза и забивались ватой уши... Далеко позади остались последние проблески жизни, а вокруг него сомкнулась чернильная тьма. Стиралась его земная жизнь. Растворялись в памяти знакомые и случайно увиденные лица. Пропадали знания приобретенные и присущие от рождения, переживания и волнения... Истлевали сильные и слабые эмоции, природные способности к простейшим телесным ощущениям. Он перестал понимать, падает он или висит в сплошной темноте. Не знал, стучит сердце или нет, бьется ли хотя бы одна жилка.

В конце концов окружающий его мир растаял полностью. Ни огонька, ни звука или дуновения. Лениво текли какие-то мысли — он не мог остановиться ни на одной. Потом и они начали пропадать.

Он понял, насколько одинок был в прежней своей жизни. Все прошедшие годы прозябал среди людей, послушно выполняя роль маленькой шестеренки большого общественного механизма. Поступал по совести, как и должен был. И при этом постоянно оставался один на один со своими внутренними мыслями. Которые, оказывается, и составляли истинную сердцевину того тленного существа, которое в миру называлось Валентином Николаевичем Образцовым. Которыми нельзя было поделиться ни с кем — не встречался понимающий собеседник, не случалось удобного повода, не находилось нужных слов.

Образующаяся с исчезновением внутренних психических движений подлинная, безнадежная пустота вызвала всепоглощающую волну первобытного страха.

Потом то ли исчез этот страх, то ли возникло привыкание к нему, но и это, последнее чувство пропало.

Не осталось никакого ориентира, ни одной зацепки. Только пустота.

Вечность утекла, прежде чем Валентин Николаевич понял, что еще существует.

Пришло желание остановить этот кошмар, забыться, уйти насовсем в небытие. Всплыла прочитанная в незапамятные времена фраза: милость палача — быстрая смерть. Он пожелал себе смерти и начал умирать.

Однако словно в стену уперся.

Нет, не в стену, а в слабое, до конца не осознаваемое чувство, что он охраняет сложившийся в мире порядок. Что за его спиной множество надеющихся на него людей. Что его долг — делать свое дело несмотря ни на что, ибо если он дрогнет, произойдет непоправимое. Нижайший не остановится, найдет другого исполнителя своего чудовищного замысла.

Это странное чувство редко, но приходило к нему раньше во время боевых дежурств, и было оно результатом не трескотни политработников и командиров, а следствием чего-то более фундаментального, ведущего отсчет от первых дней его жизни, первых услышанных песен, сказок и стихотворений.

И был еще какой-то слабый крик, взывающий к его помощи.

Прошло много времени — он не знал, сколько — и он понял, что готов действовать.

Вначале он проник в незаметную закономерность — стал Сближателем крайностей.

Когда-то он вычитал, что существует такая закономерность, описанная в путаных книгах по системному анализу: в сложной системе одни и те же элементы с определенного уровня начинают выполнять противоположные функции, и наоборот. Наличие армий порождает войну. Милиция выращивает преступность. Медицина продуцирует возникновение новых болезней. Государственные руководители общаются меж собой, как воры в законе...

Неприметная закономерность, проявлениям которой легко противодействовать, если помнить о ней. Но распространяющаяся на все Мироздание. Из нее удалось перескочить в подвернувшийся бесконечный ряд.

Он спрятался в последовательность цифр десятеричного представления какого-то иррационального числа. Долго и мучительно определял, какого. Выяснил: числа "пи" — отношения длины окружности к длине ее диаметра. Тем самым он получил гарантию неприкосновенности со стороны Нижайшего: стоило изменить порядок следования одной-двух цифр, и мир рухнул бы.

Медленно, но верно он возвращал себе то, что потерял при падении в бездну. Вновь стал ощущать свое тело, с восторгом слушал биение сердца. Напрягал глаза, пытаясь разглядеть далекие огоньки. Всплыл наверх, где наблюдалось движение, где происходили изменения. И внезапно оказался перед подъездной железной дверью...

Вынырнув из тяжелых воспоминаний, Валентин Николаевич глянул на часы. Рано еще ехать к Натану Михайловичу. Что ж, навестим Склеивателя.