2031-2035. Распад демократии

Технологический оптимизм начала 2020-х, обещавший в 2030-е рай на Земле, сменился мрачной антиутопией. Реальность оказалась сложнее.

Да, мы выжили. Да, мы создали инструменты, которые делают медицину эффективнее, а логистику — надежнее. Но мы не стали ни счастливее, ни свободнее, технологии всего лишь усиливали имеющиеся тенденции. Там, где был запрос на контроль, они дали тотальную слежку. Там, где был запрос на приватность, они дали автономные устройства и право выбора.

Вопрос, который стоит перед нами сегодня, в апреле 2035-го, звучит не "спасут ли нас технологии", а "сможем ли мы договориться о том, как их использовать". Пандемия научила нас, что в кризисе решения принимаются быстро и редко бывают идеальными. Но последствия этих решений остаются с нами надолго.

Прошло восемь лет с начала пандемии COVID-27. Мы пережили коллапс систем здравоохранения, политический кризис в США, распад Евросоюза на три блока и появление новой валюты брик. Но, кажется, самое глубокое изменение произошло не в геополитике, а в наших спальнях и на кухнях. Мы перестали знать, где похоронены наши родители, и научились разговаривать с их цифровыми копиями. Репортер The Atlantic попытался разобраться, во что мы превратили память.

Когда началась вторая пандемия, никто не думал о похоронах. Думали о том, как достать кислородный концентратор и не пустить соседа в лифт. Когда смертность достигла пиковых значений, стало ясно, что старая система прощания умерла раньше, чем многие из тех, кого мы хоронили.

Карла Бьянки, 58 лет, живет в пригороде Милана. Ее мать умерла в марте 2028 в больнице, куда Карлу не пустили. Тело не выдали, кремировали. Пепел она получила четыре месяца спустя в пластиковой урне без опознавательных знаков, только наклейка с номером. Пришлось ехать в другой конец города, стоять в очереди с такими же людьми, предъявлять справку о вакцинации и документы, подтверждающие родство.

— Я до сих пор не знаю, ее ли это прах, — говорит Карла. — Мне сказали: "Синьора, у нас все записано, не волнуйтесь". Но я волнуюсь. Иногда просыпаюсь и думаю: а вдруг там кто-то чужой?

Таких, как Карла, миллионы. В Северном блоке Европы система работала относительно гладко, там успели развернуть мобильные крематории и наладить логистику. Родственникам приходили уведомления на электронную почту: "Ваш близкий кремирован такого-то числа, прах можно получить по адресу...". Можно было даже подключиться к трансляции процесса, камера показывала конвейер, гроб заезжал в печь, экран гас.

В Южном блоке ЕС все пошло иначе. Там система давала сбои: тела могли лежать в больничных коридорах по две недели, документы терялись, родственники дежурили у ворот моргов, пытаясь подкупить санитаров, чтобы те хотя бы сфотографировали умершего. Местные власти вводили чрезвычайные распоряжения, но они плохо исполнялись. В результате к 2029 году в Италии возник стихийный рынок "провожающих" — людей, которые за деньги находили тело, договаривались с крематорием и организовывали тайные, неофициальные прощания. Часто это были бывшие сотрудники похоронных бюро, оставшиеся без работы.

Но самое интересное началось, когда стало ясно, что многие никогда не узнают, где покоятся их близкие.

В 2030 на рынке появилась новая услуга — "цифровые мемориалы". Пионерами выступили компании, которые позже войдут в альянсы Nexus, Atlas и Aegis. Технология была проста — родственники передавали переписку, фотографии, видео умершего, нейросеть обучалась на этих данных и создавала аватар — голосового и текстового собеседника, имитирующего манеру речи покойного.

Стоимость варьировалась от 50 до 800 долларов. Базовый пакет — просто чат-бот, который отвечает стандартными фразами из переписки. Премиум-пакет — голосовые сообщения, возможность видеозвонков, трехмерная модель лица, синхронизированная с речью.

Марко, 34 года, айтишник из Милана, заказал такого аватара для своей племянницы, которой было семь лет, когда умер ее отец, его брат.

— Она не понимала, куда делся папа, — рассказывает Марко. — Мать пыталась объяснить, но ребенок зациклился: "Когда папа вернется?". Мы загрузили все, что было: фото, видео с дней рождений, его голосовые сообщения в WhatsApp. Получилось довольно похоже. Девочка разговаривала с планшетом месяца три, потом перестала. Сказала: "Это не папа, он не так говорил". Мы его удалили.

Психологи фиксируют странную закономерность — аватары помогали пережить первые месяцы, но примерно через год большинство пользователей начинали испытывать раздражение или отвращение. Модель не могла учитывать новые обстоятельства, повторялась, говорила невпопад. Люди чувствовали, что их обманывают, хотя изначально они сами согласились на этот обман.

— Это как неудачная пластическая операция, — говорит Элена Возняк, социолог из Варшавского университета. — Вроде черты те же, но выражение лица чужое. Ты смотришь и понимаешь, что это манекен. И становится еще больнее, чем если бы ничего не было.

В Восточной Европе, где церковь традиционно сильна, а доверие к государственным институтам ниже, пошли другим путем. В Польше, Чехии, Венгрии, Румынии в 2029-2030 возникло массовое движение "домашних поминок". Поскольку священники отказывались приезжать к зараженным или сами болели, люди начали приглашать на дом стариков, помнивших как правильно молиться. Иногда это были бывшие семинаристы, исключенные из епархий, иногда просто соседи, умевшие читать псалтырь.

Ксендз Анджей из Кракова, один из немногих священников, кто продолжал выезды в 2028, вспоминает:

— Мне звонили и говорили: "Приезжайте, отпойте, мы заплатим". Я приезжал в защитном костюме поверх рясы, стоял в дверях, читал молитвы. Люди смотрели на меня, как на инопланетянина. Потом перестали звонить. Узнал, что вместо меня стали звать деревенскую бабку, которая читает "Отче наш" и машет самодельным кадилом. Спрашивал у епископа: что делать? Он сказал: не лезьте, сами разберутся.

К 2032 году сформировался устойчивый слой "народных проводителей" — без сана, без официального статуса, но с устойчивым спросом. Епархии пытались бороться с этим, но безуспешно. Люди предпочитали тех, кто приходили без защитных костюмов, садились за стол, пили чай (или водку) и слушали.

В США ситуация осложнялась политическим кризисом 2032-2034. Двоевластие, паралич Минфина и ФРС — все это усугубило хаос с документами. Тысячи семей до сих пор не могут получить свидетельства о смерти. Похоронные бюро в Неваде и Аризоне, оказавшиеся в эпицентре выборного спора, работали без лицензий, потому что непонятно было, кто их выдает.

— Мы просто закапывали, — говорит бывший владелец похоронного бюро из Финикса, пожелавший остаться анонимным. — Брали деньги, копали ямы на частных участках, ставили кресты. Никаких бумаг. Люди соглашались на что угодно, лишь бы не отдавать тело властям. До сих пор некоторые участки не размечены, не всегда понятно, где чей родственник лежит.

В Латинской Америке на этом фоне усилился культ Санта Муэрте. В Мексике и странах Центральной Америки количество открытых алтарей Святой Смерти выросло в разы. Церковь традиционно осуждает этот культ как еретический, но в условиях, когда официальные храмы были закрыты, а священники умирали, люди обращались к тому, что нашлось под рукой. Скелетообразные фигуры в капюшонах появились в каждом втором квартале.

— Это не новая религия, — комментирует мексиканский антрополог Хуана Кастильо. — Это старый способ справляться с невыносимым. Санта Муэрте всегда была с нами, но на обочине, а пандемия вывела ее в центр. Люди молятся ей не потому, что верят в чудо, а потому, что молиться больше некому.

Мы сидим в берлинском кафе с Клаусом Бреннером, одним из разработчиков ранних цифровых мемориалов. Сейчас его компания обанкротилась, серверы отключены, базы данных стерты.

— Знаете, что мне говорили клиенты чаще всего? — спрашивает он. — Не "спасибо, что вернули мне мужа". Они говорили: "Я не знаю, куда пойти, когда мне грустно. Раньше я ездил на кладбище, а теперь кладбища нет, есть только телефон". Они хотели не аватара, а место, куда можно придти.

Восемь лет спустя после начала пандемии мы так и не создали этого места. Цифровые алтари оказались временным костылем. Частные могилы на задних дворах — полулегальным компромиссом. Народные проводители — вынужденной заменой. Мы держим мертвых в облачных хранилищах, в старых переписках, которые боимся удалить, но это не делает горе легче, возможно, даже наоборот.

Карла Бьянки так и не поставила памятник матери. Урна с прахом стоит на полке в шкафу, задвинутая старыми полотенцами.

— Иногда я ее достаю, — говорит Карла. — Просто держу в руках. Там написано: "Прах, номер такой-то". Я знаю, что, скорее всего, это она. Но не уверена. И никогда не буду уверена. Наверное, это и есть наше новое отношение к смерти — вечное сомнение.

Когда в начале 2028 индийское правительство разрешило фармацевтическим гигантам копировать западные вакцины без лицензий, корпорации Евросоюза и США пришли в ярость. Юристы говорили о "подрыве интеллектуальной собственности", готовили иски в ВТО.

Сегодня, в 2035, эти иски канули в Лету. Индийские дженерики, которые тогда называли пиратскими, стали основой вакцинации для половины Азии и практически всей Африки. А сам Дели превратился в фармацевтическую столицу мира, диктующую условия бывшим метрополиям.

— Мы прошли через ад, чтобы получить это право, — говорит Раджеш Кумар, заместитель директора Национальной фармацевтической ассоциации Индии, в интервью FT. — Но вопрос, который мы задаем себе до сих пор: оправдана ли была цена?

Пандемия COVID-27 оказалась беспощадной не столько из-за мутаций, сколько из-за коллапса логистики. Запад, напуганный первыми месяцами, запретил экспорт вакцин, Китай мобилизовал ресурсы для внутреннего рынка, Индия осталась один на один с вирусом и миллиардным населением.

Правительство Нарендры Моди пошло на беспрецедентный шаг. Ссылаясь на чрезвычайное положение, Дели официально разрешил контрафактное производство копий вакцин Moderna и BioNTech. К 2029 году Индия штамповала 300 миллионов доз в месяц.

Но сырье (фильтры, реагенты) требовало валюты. Рупия падала, долги росли. И тогда сработала железная логика рынка — вакцину стали отправлять на экспорт.

Доктор Прия Шарма, работавшая в 2028 году в полевом госпитале в штате Бихар, вспоминает этот период с ледяным спокойствием профессионала:

— К нам приходили грузовики с надписью "Для внутренних нужд", но они были пусты. Почти вся готовая продукция уходила в порты. Мы писали рапорта, стучали в кабинеты, нам отвечали: "Если мы не заплатим кредиторам, завтра не будет даже пустых грузовиков". Это была математика, а не жестокость. Но математика убивала.

Согласно данным Демографической комиссии Индии, опубликованным в конце 2034 года, избыточная смертность в беднейших штатах (Бихар, Уттар-Прадеш, Мадхья-Прадеш) пчоти втрое превышала показатели Бангалора и Мумбаи.

Индия выжила как экономика. Но страна, которая должна была стать "молодым тигром" Азии, столкнулась с кадровым голодом в аграрном секторе, последствия которого преодолеваются только сейчас, за счет миграции из Непала и Бангладеш.

Ситуация южнее Сахары развивалась еще мрачнее. Если у Индии было свое производство, то у Африки не было ничего.

Программа COVAX, созданная с помпой в 2020 году, к 2027 фактически развалилась под грузом национальных эгоизмов. Когда волна COVID-27 накрыла Лагос и Найроби, европейские страны боролись между собой за каждую дозу для собственных пенсионеров.

В 2029 году Европа столкнулась с проблемой — для миллионов доз вакцин, закупленных в 2027-2028 годах, начал истекать срок годности. Утилизация стоила денег. И тогда грузовые борты с маркировкой "гуманитарная помощь ООН" потянулись в Африку.

— Мы знали, что эти дозы могут уже не работать, — признался в 2033 году бывший министр здравоохранения Сенегала. — Но если бы мы отказались, нам бы сказали: "Вы не цените помощь". И больше не дали бы ничего. Мы вкалывали это людям в деревнях, не зная, помогаем мы им или даем ложную надежду.

Массовые поставки просроченных или низкокачественных вакцин стали, по мнению историков, переломным моментом в сознании африканских элит. Именно тогда родился запрос на собственное производство, который материализовался в 2030 году в создании Африканского агентства по вакцинам (Africa CDC Vaccine Programme).

— Мы поняли, что Китай, Индия и Европа помогают только тогда, когда им это выгодно, — заявил на пресс-конференции в Аддис-Абебе комиссар АС по здравоохранению. — Опора на себя оказалась не идеологией, а вопросом выживания".

Сейчас в Гане, Кении и ДР Конго работают линии по производству мРНК-вакцин. Это покрывает не более 20% потребностей континента, но главное — создан прецедент.

Последствия COVID-27 выходят далеко за рамки медицины. Индия, потерявшая поколение молодых крестьян, но сохранившая фармпром, сегодня контролирует около 40% мирового рынка дженериков. Африка, пережившая помощь просроченными лекарствами, строит замкнутые циклы производства.

На макроуровне это привело к тому, что эксперты ОЭСР называют деглобализацией здравоохранения. Страны Глобального Юга пересмотрели патентное законодательство. Термин "гуманитарные поставки" в дипломатической переписке все чаще заменяется нейтральным "коммерческая сделка с трансфером технологий".

— Мы присутствуем при рождении новой аксиомы международных отношений, — написала в своей колонке для Foreign Affairs бывшая госсекретарь США Хиллари Клинтон. — Будущее принадлежит не тем, кто раздает милостыню, а тем, кто умеет производить необходимое у себя. В Индии это поняли, в Африке начинают понимать. Западу придется переучиваться.

Пять лет назад, на пике смертности, мало кто мог представить, что фармацевтические заводы в Бангалоре и Аккре станут центрами силы нового мира. Но в данном случае история пишется не победителями, она пишется выжившими.

Восемь лет назад, перед второй пандемией, в газетах печатали колонки о будущем Европы и трансатлантических отношениях. Сегодня эти слова звучат как архаизмы, примерно как "телеграф" или "пароходное сообщение". Европы больше нет в прежнем смысле. Трансатлантические отношения трансформировались в сложную сеть двусторонних сделок между техасскими церковными приходами, калифорнийскими корпоративными хабами и остаточными структурами ЕС в Берлине.

За пять лет, прошедших с момента распада институционального порядка (я сознательно избегаю слова "крах", потому что процессы были не мгновенными, а медленными и мучительными), мы стали свидетелями феномена, который мои коллеги называют "религиозной реконкистой". Термин неточный, но показательны сами попытки его осмыслить.

Я провела последние полгода, собирая материал от Алабамы до Фессалии, и хочу предложить более приземленный взгляд. Религия 2035 года — не великое пробуждение и не торжество веры, это инструмент выживания, который оказался эффективнее всего остального.