Со временем, однако, власть поймет, что опора на малороссов порождает свои трудности. К концу 40-х годов XIX века коренные жители Украины выработают собственное видение национального развития и бросят империи неожиданный вызов. А пока выходцы из бывшей Гетманщины верно служили делу борьбы с польским влиянием.
Киев и его университет превратились в одну из тех площадок, на которых сооружали новую российскую идентичность. Русские интеллигенты и чиновники проложили маршрут туда уже в начале XIX века. Эти паломники хотели увидеть истоки русской истории, изображенные в летописях. Увы, к 1820-м годам от княжеского Киева мало что осталось — лишь несколько церквей и зданий. Энтузиасты взялись за археологические раскопки в попытках обнаружить утраченное прошлое города. В 1832—1833 годах Кондратий Лохвицкий, местный житель и археолог-любитель, проводил раскопки Золотых ворот — главного въезда в столицу Ярослава Мудрого, возведенного в первой половине XI века по примеру Золотых ворот Константинополя. Раскопки посетил сам император. Николай наградил Лохвицкого за труды и выделил средства на дальнейшие исследования.
Киев того времени населяли в основном поляки и евреи. Его русификация прорастала в буквальном смысле из-под земли — из раскопанных руин, справедливо или ошибочно отнесенных к домонгольским временам. Михаил Максимович помимо прочего служил и гидом по миру “русских древностей” множеству знатных гостей, начиная с Николая Гоголя и Михаила Пюгодина, профессора русской истории Московского университета, и заканчивая великим князем Александром Николаевичем, наследником престола. Компанию Александру составил Василий Жуковский, его наставник и поэт, чью славу затмил только Пушкин.
В 1853 году киевские сановники отметили важное событие в истории города — открытие памятника князю Владимиру. На воплощение этого замысла ушло двадцать лет. Памятник освятили в тот же день, что и Цепной мост между неблагонадежным правым берегом Днепра, на котором возвышался Киев, и давно умиротворенным левым. К тому времени в древней столице кроме университета работал и другой орган, задачей которого было обосновать притязания России на всю Правобережную Украину. В 1843 году при генерал-губернаторе учредили археографическую комиссию (Временную комиссию для разбора древних актов). Два года спустя она издала первый том документов, обнаруженных в местных архивах. Эти документы должны были доказать безусловную русскую идентичность региона. Пройдут десятилетия, выйдут десятки томов важнейших исторических источников, которые в итоге укрепят в образованных кругах Украины убеждение в том, что их идентичность отлична не только от польской, но и от русской.
После разгрома Ноябрьского восстания император вновь обратил пристальное внимание на униатскую церковь. Полтора миллиона ее прихожан обитали на территориях, аннексированных при втором разделе Речи Посполитой. На землях, перешедших к России в ходе первого раздела, большинство униатов при Екатерине II “вернули” в православие.
Призыв мятежной польской знати взяться за оружие нередко находил в униатском духовенстве западных губерний благосклонный отклик. Некоторые, особенно монахи, безоговорочно встали на сторону повстанцев. По оценке властей, две трети членов униатского ордена Св. Василия Великого (базилиан) в Литовской провинции на самом деле были католиками. Действительно, среди тех, кто ревностно поддержал восстание, оказались монахи-базилиане Почаевской обители на Волыни — твердыни православия, в начале XVIII века попавшей в руки униатов. Монастырская типография напечатала обращение к жителям Украины с призывом присоединяться к восстанию. В апреле 1831 года почаевские базилиане тепло встретили отряд инсургентов, причем восемь монахов даже вступили в их ряды. Они скакали в монашеском одеянии, с саблей на боку, заклиная народ выйти на бой за отчизну. Кроме них к повстанцам ушли сорок пять мещан из Почаева. На кону стояла верность империи крестьянских масс в западных губерниях, поэтому власти действовали без промедления. В сентябре 1831 года Николай I в ответ на обращение гражданских и военных властей распустил своим указом униатский монастырь. Здания передали православной церкви, которая основала там монастырь — нынешнюю Почаевскую лавру. Всего в Российской империи находилось около сотни униатских обителей — половину их закрыли после неудачи Ноябрьского восстания.
Сверх того, император стал заметно настойчивее подталкивать униатскую церковь к переходу в православие на объединительном соборе. Николай, как и многие представители имперской элиты, считал украинских и белорусских крестьян-униатов русскими людьми, которые из-за интриг поляков и под их давлением были вынуждены оставить свою исконную веру. Великий князь Николай Павлович еще до вступления на трон пребывал со своим полком в западных землях. Уже тогда его поразила бедность униатского духовенства и невзрачность храмов, которым не помогали ни государство, ни магнаты-католики. Некоторые из священников искали пути возвращения в православие еще до 1830 года. Идеальным кандидатом на роль вождя объединительной партии среди униатов стал Иосиф Семашко — молодой униатский священник и член Римско-католической духовной коллегии в Санкт-Петербурге. Этому учреждению был подчинен клир латинского и византийского обряда, то есть католики и униаты по всей Российской империи.
Семашко родился на Правобережной Украине через пять лет после аннексии этой территории Екатериной II при втором разделе Речи Посполитой. Его отец, священник-униат, отказался переходить в православие и потерял свой приход. Мальчиком Иосиф обычно ходил в православную церковь в родном селе — до костела идти было дальше, а униатских храмов в округе почти не осталось. Талантливого юношу отправили учиться в Немиров в Подолии, затем — в Главную духовную семинарию при Виленском университете (общую для римо— и грекокатоликов). Оба учебных заведения были центрами польской культуры и образования под покровительством Адама-Ежи Чарторыйского, бывшего попечителем Виленского учебного округа. Семашко пришлось выучить польский язык. Позднее он вспоминал о привилегированном положении детей шляхтичей в Немирове, насколько атмосфера в Вильно была насыщена польским патриотизмом и враждой к Российской империи. Его застали за чтением русского журнала на пару с другим студентом — это приравнивалось к предательству польской нации.
Но окончательно связал свое будущее с православием Семашко уже в Санкт-Петербурге, служа в Римско-католической коллегии. Его восхитило великолепие Петербурга и богатство столичных церквей. С другой стороны, его ранило пренебрежительное отношение к униатам со стороны католического духовенства. Перед ним встал выбор: быть русским либо поляком (других вариантов он не видел). Семашко решил, что он русский — и поэтому должен принадлежать к православной церкви. Для этого надо было сделать униатскую церковь русской, то есть православной.
“Неизмеримая Россия, связанная одною верою, одним языком, направляемая к благой цели одной волею, стала для меня лестным, великим отечеством, которому служить, благу которого споспешествовать считал я для себя священным долгом”16, — писал позднее Семашко. В 1827 году он предложил властям схему поэтапного обращения униатов в православие. Его записка попала на глаза Николаю I и встретила его безусловное одобрение.
План Семашко во многом продолжал политику по отношению к униатам, начатую в либеральное правление Александра I. Ничего похожего на насильственное обращение униатов в православие, как было при Екатерине II, при Александре не происходило. Причиной смены курса стала не только склонность государя к толерантности, но и провал политики давления на униатов ради достижения поставленной цели. Оно привело к противоположному результату — в конце XVIII и начале XIX века около 200 тысяч крестьян вместо православия избрали латинский обряд. В 1805 году император распорядился создать униатский (грекокатолический) департамент в составе Римско-католической духовной коллегии — прежде она опекала только католиков латинского обряда. Униатский митрополит с восторгом откликнулся на признание своей церкви и, с благословения властей, начал очищать униатское богослужение от западных влияний и заимствований.
Семашко, однако, желал не просто положить конец уходу униатов в католичество, он желал их “воссоединения” с православной церковью. Одним из первых шагов на пути к объединению православия и униатства и стало учреждение Грекокатолической духовной коллегии, отдельной от Римско-католической. Также отдельная семинария, где униатских священников учили в православном духе, подготавливала их к будущему объединению церквей. Униатский орден Св. Василия Великого, который Семашко считал главным инструментом польского и латинского влияния в регионе, был переподчинен униатскому митрополиту, отныне нельзя было принимать в него католиков латинского обряда. Почти все предложения Семашко воплотились в императорском указе от 22 апреля 1828 года. Через год автора проекта рукоположили в епископы. Позднее он возглавил одну из двух оставшихся в империи униатских епархий.
Ноябрьское восстание вынудило правительство плотнее заняться униатским вопросом. Впервые он стал предметом обсуждения в прессе. Семашко понял, что замысел надо воплощать в жизнь без промедления. В 1832 году Николай одобрил предложение Семашко подчинить Грекокатолическую коллегию, уже независимую от Римско-католической, православному Святейшему Синоду. Но этого так и не произошло. Православные иерархи, опираясь на общественное мнение, предпочли “воссоединение” униатов отдельными приходами, а не всей униатской церковью. Раздосадованный Семашко просил принять в православие его самого. Но православные отцы убедили его не торопиться, заверив, что помогут ему готовить почву для будущего перехода всей униатской церкви.
Семашко удвоил усилия. Его программа сближения униатских приходов с православием шла рука об руку с их русификацией. Он напишет, что вела его одна мысль — “восприсоединение их [униатов] к прародительской грекороссийской церкви и к общему телу россиян”17. Епископ настоятельно убеждал приходских священников воздвигать в храмах иконостасы, как принято у восточных христиан (они исчезли из униатских церквей под западным влиянием), заменять старые богослужебные книги новыми (также церковнославянскими, но российской печати), отращивать бороду, как это принято у православных священников. Одновременно и русский язык начинал проникать в сферы, где раньше никогда не применялся. Сопротивление было велико, священникам куда привычнее был польский. По-польски они и переписывались с епископом. Даже сам Семашко терзался из-за недостаточного владения русским языком, хотя он считал себя более русским, чем многие носители этого языка.
Семашко распространял антипольские настроения среди священников (украинцев и белорусов), стремясь превратить их идентичность в русскую. В 1837 году он писал: “Чтобы разогреть униатское духовенство чувством русского духа, возобновлялась при всяком возможном случае память их русского происхождения, претерпенные ими от поляков угнетения и отеческое о них попечение русского правительства”18. По мнению архиерея, он достиг некоторого успеха: “Чуждая прежде мысль — гордиться именем и происхождением русского — ныне драгоценна для весьма значительной части под-”19 чиненного мне духовенства.
И все же епископа страшили трудности, с которыми сталкивался его проект. Православные иерархи смотрели на него с подозрением — ведь он противился индивидуальным переходам в православие, чем удерживал на плаву и униатскую церковь. Католические церковнослужители видели в нем заклятого врага. И даже та часть белого духовенства, в которой Семашко сумел пробудить память о “русских” корнях и которые симпатизировали епископу, сами были зажаты между католической шляхтой, единственной зажиточной прослойкой в деревне, и крестьянами, не желавшими никаких перемен. Епископ мог, однако, назначать или смещать приходских священников, устраняя тех, кто противился его политике. Так его оппоненты лишались средств к существованию. Он весьма широко пользовался своим правом, работал совместно с местными чиновниками и полицией, уничтожая сопротивление среди духовенства. Он был фанатично предан своей идее, не испытывал ни сомнений, ни сожалений и пользовался полной поддержкой светских властей.
К середине 1830-х годов Николай I и его правительство приступили к решительным действиям для достижения конечной цели — упразднению униатской церкви. В 1835 году Семашко пригласили в секретный комитет по объединению церквей. Через два года осуществилась его идея, одобренная царем еще в 1832 году, — подчинение грекокатоликов обер-прокурору Синода. Вскоре умерли два противника воссоединения: престарелый митрополит Иосафат Булгак и епископ Иосафат Жарский. Семашко теперь возглавил управление униатской церковью, ничто уже не мешало воплотить в жизнь его давнюю мечту и привести паству к “русской вере”.
При поддержке светских властей и православных иерархов Иосиф созвал униатское духовенство на объединительный собор. Предполагалось, что собор утвердит воззвание к Николаю, проект которого составил епископ Иосиф: “С отторжением в смутные времена русских областей Литвою и последовательным присоединением оных к Польше, обитающие в них русские православные подверглись тяжкому испытанию… С того времени народ сей, разъединенный с общей массою русских, подвергнут был постоянно всем ухищрениям политики фанатизма, чтобы сделать оный чуждый России…”20 В заключение говорилось: “Полтора миллиона униатов, русских по языку и происхождению, остались бы навсегда в положении, колеблемом переменчивостью обстоятельств, и чуждые несколько общей массе собственных собратий россиян”21.
Открыли собор в феврале 1839 года в Полоцке, на родине влиятельного российского западника XVII века Симеона Полоцкого. Перед тем Семашко, опираясь на мощь государственного аппарата, получил от 1305 униатских священников письменное согласие перейти в православие. Несмотря на давление (аресты, высылки и т. д.) на тех грекокатоликов, кто не хотел вернуться в лоно церкви-матери, 593 священника и монаха отказались подписать такое согласие. Для усмирения возможных крестьянских бунтов в Витебскую губернию прислали казачий полк. 12 февраля в Полоцке приняли Соборный акт и составленное тем же Семашко прошение на высочайшее имя — принять в имперскую церковь около 1600 приходов и около полутора миллионов прихожан. Епископ Иосиф отслужил в Софийском соборе православную литургию, а после отвез документы в Петербург. Святейший Синод, конечно же, одобрил прошение с ликованием — пастыри были убеждены, что не только обращают униатов в православие, но и воссоединяют с собратьями утраченную часть народа. Синод подчеркивал, насколько “ныне вожделенно скрепление вновь древнего и прерванного союза и восстановление совершенного единства” с недавними грекокатоликами, “от веков” соединенными “с нами единством рода, отечества, языка, веры, богослужения, священноначалия”22.
