Графиня Справедливая

И слышится, слышится шепот гадалки: 'Я вижу, как падает серое здание. Здание, символ порядка в озере хаоса...'. И сверкают алыми огнями глаза священной змеи.

'Ваше величество, жизнь, здоровье, сила, ваш трон рухнет вслед за серым зданием. Толпы черни затопят улицы Парижа, и корона покатится с головы королевы. А следом покатится и голова.'

Мария-Антуанетта поднесла руку к горлу.

Она будет бороться. Даже если обречена она — есть еще возможность спасти детей! Хотя бы это! Хотя бы!

И пальцы сами гладят золотой браслет, надетый высоко под платье. Так, чтобы не было видно под пышным рукавом.

Расставаться с ним Мария-Антуанетта не собиралась.

Помощь может прийти?

Что ж... главное в помощи — это ее дождаться!

* * *

— Флигель-адъютант!

Платон Зубов повертелся перед громадным зеркалом.

Ах, и что — невысок? Зато как ладно скроен! И как подчеркивает его фигуру новый мундир!

Недаром матушка-императрица обратила на него внимание!

А что такого? Неглуп, собой хорош, танцует отлично, ну и чего ж вам более надо?

— Любуешься?

Чуточку скрипучий голос прогнал все удовольствие.

Платон сморщился, покосился в сторону, где в роскошном кресле сидел мужчина средних лет.

— Ваше сиятельство...

Николай Иванович Салтыков поднял руку, ладонью к Платону.

— Мое, Платоша. И ты — мой. Сам понимаешь...

— Я вам, ваше сиятельство, весьма и весьма благодарен, — тут же заверил Платон. — Только вы ж знаете, что попасть в случай — одно, а удержаться в нем, так и совсем другое. Не столько матушке понравиться, сколько...

Салтыков знал.

И про Потемкина он помнил, и про всех остальных фаворитов.

Пока еще Григорий Александрович в походе, можно Платоше зацепиться покрепче. А вот как вернется...

А там и посмотрим! На каждую хитрую голову довольно своей простоты.

— Ты пока вокруг матушки-императрицы кружи, да ей угождай. А что с Потемкиным делать, про то не твоя печаль. Умнее тебя люди есть.

Платон кивнул.

В глазах ненадолго блеснула злоба.

Блеснула, да и стихла, словно и не было ее. И снова стоит милый мальчик-пряник сахарный, со всех сторон сплошная прелесть, так рука и тянется его по щечке потрепать.

Императрица оценила уже.

А вот что далее будет...

Приедет ли Потемкин на новогодние праздники в Петербурге? Если да, тогда и посмотрим!

* * *

Одиннадцатого июля Потемкин двинулся на Бендеры.

Турецкий флот, который в то время стоял у Одессы* снялся с якоря и отправился к Алуште. Постоял, подумал о высоком, посмотрел на небо и направился к Очакову.

Потемкин решительно двигался к Бендерам.

*— на тот момент Одесса звалась Гаджибеем. А русские соперничали за нее с турками, прим. авт.

Суворов тоже, не затягивая, шел на соединение с австрийцами, семнадцатого июля он был уже у Аджуша, там две армии и встретились. И направились к Маринешти.

Турки пытались остановить движение войск, отправляли сипахов, слали подкрепления, но останавливать Суворова было, как тормозить молот — листочком бумаги. Турки приходили, пытались нападать, и очень быстро удирали, оставляя убитых и раненых.

Двадцать первого июля сражение таки состоялось.

Австрийцы переправились через Путну и отправились к Фокшанам.

Войска построились в шесть полковых каре, чтобы отражать натиск турецкой конницы. В первой линии были гренадеры и егеря под началом Дерфельдена, во второй — Апшеронский, Смоленский и Ростовский пехотные полки князя Шаховского. В третье линии была кавалерия. Пушки поставили между каре. Австрийцы шли такими же каре на правом фланге. Между главными русскими и австрийскими силами шёл отряд Карачая.

Турки атаковали отчаянно, рвались вперед, едва не зубами в горло врага вцеплялись.

Русские отбивались, стреляли... Дерфельден и Шаховский мечтали о 'бонапартах'. Ах, как бы сейчас пригодились те снаряды!

Но Светлейший в чем-то тоже прав. Австрияки, чтоб их!

Ничего, и так обошлись. Устав разбивать себе лоб о русские полки, турки дрогнули и побежали. Союзники двинулись за ними, через лес, к Фокшанам.

За лесом обнаружились естественные укрепления — заросли терновника, которые, как мрачно пошутил кто-то, нанесли еще и побольше ущерба, чем турки. Ничего, вырубили, прошли.

У Фокшан турки подготовили кое-какие укрепления, и решили попробовать остановить русские войска. Напрасно.

Союзные войска так решительно пошли на штурм, что турки дрогнули — и побежали. При этом союзным войскам досталась в качестве трофея артиллерийская батарея.

Какое-то число турок укрылось в монастыре Святого Спиридона.

Дерфельден, недолго думая, обложил монастырь со всех сторон, и принялся его обстреливать. А чего в лоб лезть? Это, конечно, не 'бонапарта', но и обычная картечь на таком расстоянии давала отличные результаты! Двор монастыря был буквально завален мертвыми турками.

Увы, часть их решила укрыться от врага в пороховом погребе, и когда союзные войска (русские с одной стороны и австрийцы с другой) пошли на штурм со всех концов монастыря, турки решили подорвать пороховой погреб.

Взрыв получился мощный, осколками монастырских стен были ранены и Дерфельден, и князь Шаховский, и едва не прибило принца Кобургского. Скрыться не удалось почти никому.

Около сотни турок укрылось в монастыре святого Иоанна, но там их достали австрийцы, половину также перебили, а вторую взяли в плен. Русско-австрийские войска потеряли около 400 человек убитыми, турки — 1600 убитыми и 12 орудий.

Остатки турок в беспорядке принялись отступать к Рымнику и Бузео, союзные войска преследовали их, и добивали, кого могли.

Неприятель бежал к Дунаю.

А тем временем Потемкин подошел к Бендерам и встал под ними лагерем.

* * *

Ночь...

И вспыхивают огни.

Кто-то стучит в соседний дом.

— Открывайте!!!

Шум, крики... в дом по улице Феру не ломятся, знают, что тут никого нет. Варя смотрит из-за занавески, ее не видно, а вот она видит все.

Людей, одетых кое-как...

Отребье. Отбросы Парижского дна. Есть ли он сейчас — тот самый Двор Чудес? Официально — нет. А так... есть. И по некоторым улицам лучше не гулять, после захода солнца. Никому не поздоровится.

А сейчас они все выползли наружу.

Кричат, орут, чего-то требуют...

Вот, вошли в долм напротив.

Нет, не подожгли, вышли обратно достаточно быстро.

На одном из них новые плащ и шляпа, второй тащит кусок окорока, от которого откусывает, баба в лохмотьях добавила к ним нижнюю юбку, надетую поверх, наверное, и что-то еще есть.

Хозяева откупились?

И стук в следующую дверь.

Потом треск дерева.

Варя поежилась.

Хорошо, знают, что этот дом необитаем.

— Страшно, барыня.

Варя погладила Дашу по руке.

— Зря я вас попросила приехать. Надо было вам в Швейцарии оставаться.

— А вы тут одна?! Да никогда!

— Правда, Варя, лучше уж вместе! Ты не уедешь, ну так и мы с тобой! — поддержал Андрей.

Митчелл встал рядом. Федот направился в коридор.

— Если что — попробуем откупиться. Не получится — будем убивать.

Варя покачала головой.

— Не стоит. Лучше отдать немного денег. Толпа опасна.

— Опасна, — мягко кивнул Митчелл, поглаживая здоровущий четырехствольный пистолет. — Но ее можно ошеломить, отбросить и удрать.

Варя коснулась юбки-обманки.

На пуговице — только отстегни, и масса ткани падает к ногам, а она остается в одних бриджах. А еще этой юбкой можно и по морде хлестнуть. И вместо плаща ее накинуть, сейчас чего только не носят.

Она сможет убежать.

— Я зря тут осталась?

Митчелл хмыкнул.

— Не зря, леди. Где еще такое увидишь?

— И поживиться сможешь? — вернула ему ухмылку Варя.

— И это.

Варя поежилась. Обняла за плечи Дашу, и та прижалась покрепче — просто, поддержать друг друга. Все же страшно.

Темные тени покидали улицу Феру. Но она знала — они не исчезнут с рассветом. Пришел час ужаса.

Над Парижем вставало кровавое солнце революции.

* * *

Маркиз де Лонэ тоже смотрел на город.

К Бастилии подтягивался народ. Постепенно их становилось все больше и больше...

— Это становится опасно.

Лейтенант де Флю подошел тихо-тихо.

— Они нам ничего не сделают. И у нас есть пушки, лейтенант.

— А еще команда инвалидов. Если они навалятся... я посчитал, тут уже больше пятисот человек, а у нас только сто. И из них восемьдесят инвалидов. Мои ребята долго не продержатся.

— У нас три десятка орудий.

— Я приказал их зарядить, маркиз, но... большие орудия нам не помогут. Мы разнесем половину Сент-Антуанского предместья. А маленькими их не остановишь.

Бернар Рене де Лонэ вздохнул.

— Мы будем выполнять свой долг до конца, лейтенант.

— Выполняйте, маркиз. Там, кажется, к вам делегация?

— Что ж, я приму их. Прикажите впустить.

Луи покачал головой.

Ах, будь его воля, он бы сейчас начал бить ядрами, и плевать на предместье, плевать на все... отчего он так отчаянно мерзнем? Лето же!

Но такое промозглое...

* * *

Жакоб Эли никогда не думал, что так все получится.

Он воевал, он убивал и был ранен сам, но... чтобы вот так?

И сейчас он пьет стакан за стаканом, стараясь то ли забыть, то ли забыться, не получается у него ни того, ни другого.

Потому что это была не война.

Это было... грязно!

Это нечистоты, которые никогда не отмоешь, это что-то такое... они же не хотели воевать, там, в Бастилии. И девчонка эта, которую чуть не сожгли. В последний момент успели вытащить... ведь могли и сжечь, и отец ее обезумевший, который ничего не мог сделать.

И издевательства толпы...

И комендант, который не хотел стрелять... он так безумно не хотел сопротивляться.

Только потом, когда он уже сдался....

А он, Жакоб, ничего не мог сделать.

Ничего.

Их тащили, били, терзали, а он... он, который свое слово дал, что гарантирует безопасность, он стоял и смотрел, потому что чернь сорвалась с цепи.

И маркиз...

Пусть меня лучше убьют здесь и сейчас...

И его убили.

А голову насадили на пику и понесли по улицам Парижа. И лейтенанта его...

Толпа, шальное от крови, своей и чужой, безумное чудовище, сорвавшееся с цепи. И не удалось ему помочь... гвардейцев чуть не на клочья разорвали.

Стариков... кому-то повезло. Они остались живы.

Или не повезло?

Жакоб хлопнул еще стакан.

Больно, как же больно внутри. Горит, и жжет, и дышать тяжело. И глаза его вспоминаются, того 'инвалида', который к дочери рвался — безумные, выпученные. И ее жуткий крик: 'папочка!!!'.

Только вот самым страшным были не отрубленные головы на пиках, нет.

Самым жутким впечатлением дня для бывалого солдата оказались кареты с разодетыми дамами и господами, которые стояли поодаль — и смотрели.

Они просто смотрели, как на зрелище, любопытное, забавное, они не помогли, не остановили, ничего не сделали.

Они наслаждались происходящим.

Они были даже хуже толпы.

Там — просто зверье, которое попробовало кровь и рычало, и рвало в клочья, а эти...

Эти — вообще люди?

Или уже нет?

* * *

Его величество Людовик Шестнадцатый кое-как задремал.

Ох, не до сна было несчастному королю.

Сын, и все остальное... сын конечно. Боль скручивала, не давала дышать, сидела где-то глубоко внутри. Улыбнешься — и кажется, что твоя улыбка — это предательство. Ты ходишь, живешь, дышишь, а его нет. а ты зачем-то есть.

Зачем?

Дверь не скрипнула — ударилась о стену. Луи поднял голову от подушки.

— Вы?

Герцог де Лианкур склонился перед королем.

— Ваше величество, Бастилия пала. Комендант де Лонэ убит. А на улицах народ радостно таскает на пике его голову и показывает всем.

— Это — бунт? — голова соображала плохо. Людовик и так-то ясностью ума не отличался, а тут...

— Это революция, сир.

— Как — революция? Этого просто не может быть...

Франсуа де Ларошфуко-Лианкур печально посмотрел на своего монарха.

Не может быть?

Несчастный... это УЖЕ есть. И не исчезнет, не рассосется, не сгинет, словно утренний туман.

Но как мне это объяснить?

Бедный король!

Несчастная Франция!

* * *

Мария-Антуанетта схватилась за горло.

— Бастилия... пала.

— Да, государыня.

— Падет символ закона, — прошептали бледные губы. — Она так и сказала. Сначала Бастилия, потом корона, потом голова.

— Еще ничего не решено! — принцесса де Ламбаль кинулась к королеве, обхватила ее за плечи. — Еще не решено! Прошу вас, дорогая мадам!

Но Мария-Антуанетта молча смотрела в окно.

Там было темно. И так же темно у нее было на душе.

Словно она падала куда-то... и никто не подхватит, никто не поможет, и только золотая змея жутко шипит, раздувая клобук.

Шипит с горькой насмешкой.

Жизнь, здоровье, сила, о королева!

* * *

Варя получала все новости от уличных мальчишек.

Говорят, что де Бройль не пропускает в Париж хлеб.

Говорят, что Мирабо умоляет короля о милости к людям.

Требуют вернуть де Неккера — и король его возвращает.

На улицах неспокойно. Варя хотела бы сама выйти, но тут уж мужчины оказались одинаково несговорчивы. Митчелл пообещал вообще связать леди и засунуть в чулан. Федот качал головой: 'не дело это, барыня'. И Варя подчинилась.

Грабежи, убийства, изнасилования — Париж превратился в филиал ада в эти дни. Хотя, наверное, в аду веселее. Но...

Наличие оружия.

Безнаказанность.

А тут еще и королевская гвардия перешла на сторону бунтовщиков. А король сидит себе в Версале на хвосте, ровно, и ничего не может сделать.

Он пытается, он еще что-то дергает, но это уже дохлый паук в порванной паутине. И тапок служанки быстро приближается.

Простите — мадам Гильотина.

Семнадцатого июля король лично явился в Парижский муниципалитет и даже нацепил красно-синюю кокарду на шляпу.

Потом уже Жан Байи, назначенный 15го июля мэр Парижа придумал добавить белый цвет в знак того, что король с народом. Уже потом... и об этом так быстро забыли. И король, и народ.

Те, кто поумнее, конечно, начинают уезжать. Но их так мало, слишком мало!

Из поездки вернулся Тимофей — посадил всех на корабль, и решил отправиться к Варе, обратно, в Париж. Она не возражала. Было страшновато.

Кажется, она столкнулась с реальной опасностью?

* * *

Парижане смотрели с удивлением.

Магазин 'Клеопатра'... открылся?

И сейчас двое рабочих снимали вывеску.

— Мода свободы! — прочитал кто-то.

И сине — бело — красная лента нарисована.

Варя лично постаралась.

Кто бы сомневался, не прошло и десяти минут, как в открывшийся магазин, шагнула первая женщина. И замерла в восхищении.

Варя учла, что революция — это грязно. Что нужна символика. Что платья должны быть практичны и достаточно дешевы.

И потому...

Было два варианта.

Сине-бело-красные блузы и юбки, платья в стиле 'ампир' с завышенной талией, с практичной синей полосой внизу, потом белая и алый корсаж, были розетки и ленты, были плащи, шляпки и перчатки подходящих цветов и даже сумочки...