Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

А вон и Флин, идёт слегка виляющей походкой. Пьян. Разумеется, пьян.

Но что за камзол на нём? Что за шляпа? И перо?.. Белое? Когда ему успели это всё пошить? И что с раной? Идёт будто от неё и следа не осталось.

— Дон, не буду спрашивать, где вы целый год пропадали: оно и так видно. Ради такой славной сеньориты можно поход в Саламанку и на дюжину лет отложить. — ширине улыбки Флина не было предела.

Я же не смог ему ответить тем же: год, старик сказал, что я пропадал год, ни декаду или две... год...

 

На мой вопросительный взгляд, Клара с присущей ей театральностью сообщила, что у них там, у Забытых, такие шутки со временем происходят постоянно и что я вообще должен был благодарен, что год прошёл, а не десять. Я не был склонен подобное считать "шуткой", поэтому поинтересовался, как же в таком случае "спасение страны"?

— Тогда вам, дон Раймундо, пришлось бы приложить больше усилий. Или вы предпочли бы сдаться?

— Идальго не умеют сдаваться — умирать, да, но не сдаваться.

Loquita рассмеялась.

Но с другой стороны: чего ещё ждать от безумной дочери гоблина и богини, которая и правда думала, что идальго можно сотворить, написав на листке бумаги дюжину строк?

Скорее уж я поверил бы, что филактерий моей души, моя суть — это шпага моего почтенного предка Кастильо де Альба-Викто. Это было бы правильно. Это было бы достойно. И, пожалуй, я бы даже не стал с этим спросить.

 

Своим нынешним относительным благополучием монастырь и Флин обязаны Краху. Конь приносил головы — старик получал награду.

Вернувшиеся воспоминания о Кларе, позволили Флину узнать, кому же он всё это время исправно откладывал половину, и теперь моя спутница была довольно состоятельной девушкой, а я же оказался должен Флину жалование за первый год его службы у меня и ещё за ранение, о чём он мне напомнил, после чего Клара предложила переуступить ей мой долг.

Старик предпочёл, чтобы я остался в долгу именно перед ним:

— Это дело между мужчинами, не стоит вам, сеньорита Клара, в него вмешиваться.

— Компаньеро Флин, вы вынуждаете меня признаться в том, о чём я, как приличная девушка, предпочла бы молчать... — Клара вскинула руку, прислоняя её тыльную сторону к своему лбу, — может быть я хочу, чтобы между мной и доном Раймундо возникла ещё одна связь?.. пусть даже это будут всего лишь деньги... неужели вы откажите мне в этом?..

— Сеньорита Клара, прошу простить старика... но — нет...

В очередной раз убеждаюсь: не зря я нанял этого старика.

Клара притворно всхлипнула и пострела на меня, потом на Флина.

В глазах её плясали огоньки безумия: для неё всё это было лишь игрой.

 

Причина того, что Флин предпочёл не упоминать, к какой семье принадлежит господин Одинокой Башни, Основатель, мне была понятна, а когда он показал розыскной лист на меня, я сдержанно похвалил его за дальновидность.

Коррехидор истолковал моё письмо по-своему и назначил за мою голову награду.

Для Короны я — преступник.

Это — дурная новость.

Кем считала меня Церковь, пока ответа не было, но если принять во внимание мои действия в аббатстве Санта-Марии Д`Аррагонской, в церкви Сан-Педро-де-Эларо, обещание дона Эстебана, а также отношение ко мне Короны и то, чем закончилась история семьи Альба-Викто...

Не потеряй мы год, уже имели бы какую-то территорию, отвоёванную у тёмных.

Это был бы неплохой аргумент для торга и с Короной, и Церковью...

Торг...

Торг?!

Я что сейчас подумал о том, чтобы торговать заслугами, как мясник торгует протухшим мясом, думая лишь о том, как выручить за кусок побольше монет?

Я подумал о личной выгоде? Подумал не о том, как должно поступить, а о том, как легче?

...

Принесённое Кларой вино, смыло неприятный привкус, который начал возникать во рту от этих размышлений.

— О чём задумались, дон Раймундо? О том ужине, что сейчас готовят в честь вашего возвращения?

— Нет, о том, что я благодарен вам за шанс сразиться против целого мира. Шанс заявить "Solo contra todos!", как это заявил сам Истинный на Поле Последней битвы. Это мечта — умереть во имя великой цели. Недостижимая, невозможная мечта, но вы дали мне возможность её достигнуть.

Договорив, я осушил кубок, и взглянул на Клару.

Да, на секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение, но потом туда вернулась эта насмешливая хитреца, что там жила всегда.

— Признайтесь, дон Раймундо, как у вас выходит постоянно выдумывать эти высокопарные глупости?

— Просто я ими живу.

— Вы ведь заметили, что я сказала "глупости"?

— А вы заметили, что я пропустил "глупости" мимо ушей?

Клара на какое-то время умолкла.

— Вам вина ещё налить? — спросила она после молчания.

— Я ещё никогда не отказывал девушкам, тем более тем, что предлагали мне выпить.

— Вы неисправимы, дон Раймундо...

 

Ужинали все вместе, в трапезной.

Нас с Кларой усадили за отдельным столом, на стулья, а не со всеми — на лавках.

Оливки, с тимьяном и чесноком, овечий сыр, тонкие ломтики хамона, свежий хлеб.

Густой суп из нута, паприки, чеснока и говядины, подали в глиняных мисках, отсутствие трещин и весь вид которых говорили, что держали их именно для подобных случаев.

Следом — рыба, нашпигованная розмарином и чесноком.

— Вам ведь чеснок очень нравится, вот я и попросила — побольше его добавить. — хитро улыбнулась Клара.

— Мы же выяснили, что я — не вампир.

— Вам не нравится чеснок?

— Нет, нравится.

— Так в чём проблема?

— Вы больно хитро улыбаетесь.

— Вам не нравятся, как я улыбаюсь? — невинно так спросила она, и я понял к чему это всё было.

— Мне нравятся, когда девушки улыбаются.

Салат из лука-порея, мяты и петрушки. Всё оливковым маслом, уксусом. Чуть-чуть соли.

На завершение — орехи горкой, жареный миндаль, сушенный инжир.

И вино... много вина...

Путь в Саламанку решил продолжить следующей ночью: этой пусть Клара отдохнёт.

Слишком много событий.

Слишком много слов.

 

Возможно, это для меня было слишком много событий и слов, поэтому вместо сна я решил прогуляться по территории монастыря.

Улыбнулся месяцу. Наш, конечно, поскромнее был, чем тот огромных кругляш серебра, что я видел у Забытых. Но в этой скромности была какая-то своя прелесть.

Забрался на остатки колокольни.

Вспомнил о вычеркнутых "играет на гитаре, поёт серенады". Ещё раз улыбнулся: с гитарой, на развалинах колокольни, я бы смотрелся донельзя глупо.

Поглядел на недовольно гуляющего Краха: пока не приведёт себя в подобающий вид, не будет ему никаких бандитов. Он всё-таки конь идальго, должен соответствовать. К тому же, судя по тому, что после встречи со своей Руфо, Клара не ругалась, взаимности от лошади этой безумной он так и не добился. Позор. За целый год — никакой взаимности. И это конь идальго? Только и может, что людей есть. А то — подвиг невеликий.

Вой наоборот казались всем довольны и искали дичь на завтра. Предупредил псов, чтоб не сильно увлекались.

Посидел на камнях.

Полюбовался небом.

Закрыл глаза.

На мгновение.

Открыл — на горизонте уже алел рассвет, но пробудил меня не он, а шаги.

— О-о-о-о, дон Раймундо, решили полюбоваться восходом? Значит всё же есть тяга к прекрасному даже в вашем чёрством сердце?

— Клара, как вам удаётся всегда находить наименее подходящие для ситуации слова?

— Просто я очень умная и очень стараюсь.

— Может быть не стоит так стараться? А молча подняться ко мне, чтобы мы вместе полюбовались рассветом. Поднимайтесь, я постелю вам свой камзол.

— Вот поэтому мне и приходится так стараться, снижая пафос сказанного вами, иначе вы будете выглядеть ещё более нелепо.

— Вам кажется нелепым предложение насладиться рассветом в компании идальго?

— Я не...

— Тогда поднимайтесь, — я скинул камзол и положил его рядом, — будем любоваться рассветом вместе.

 

Питание в монастыре стараниями Флина улучшилось. Но зайцы и кабан вызвали всеобщее восхищение. Дичь — это дичь.

Возможно, мы бы так молча и просидели на камнях до заката, но пришёл хромой мужчина, что время встретил нас на воротах — позвал на завтрак.

Мужчину звали Тьяго Хромой. Он был старым знакомым Флина.

Свиная колбаса с паприкой и чесноком, копчёная, нарезанная тонкими кружочками. Жирная.

Белый хлеб, вчерашний, но разогретый в печи. К нему — маленькая плошка с оливковым маслом и чеснок, чтобы натереть корку.

Яйца, жаренные со шкварками.

Сыр — белый, мягкий, рассыпчатый, как творог. Мёд — тёмный, гречишный, густой.

Вино. Оно только на нашем столе и у Флина.

— В каждом отряде всегда есть свой забулдыга. В нашем один уже есть, и он перед вами, дон. — ответил он на невысказанный вопрос.

За такое нельзя было не выпить.

Клара вино не стала пить. Пила воду.

Время до ужина заняло обсуждение наших дальнейших планов.

В частности, что Флин, как капитан, уже нанял семерых человек, одним из которых был Хромой, а это значит, что мой долг перед ним стал ещё больше, но пока старик был готов платить людям из своих сбережений.

Этих семерых было решено отправить по городам — разносить слухи о том, что в Саламанке будет основан новый майорат, где земля будет дана любому желающему. Предпринимать что-то более громкое и официальное было опасно. В первую очередь для людей, которым было бы это поручено.

Дону Эстебану надлежало отправить весть о том, что скоро я буду в Саламанке, а значит и он, и его люди могут туда отправляться. Это требовалось сделать обязательно, ведь во время моего отсутствия дон Эстебан мог направиться в Саламанку и, не обнаружив меня там, подумать, что я его обманул. Подобное недопустимо.

Настоятель, чьё отношение ко мне благодаря году, что Флин провёл в монастыре, несколько смягчилось, согласился написать письмо кардиналу-протектору. Содержание мы не обсуждали. Это и так было гораздо больше того, на что я мог рассчитывать.

Паштет из кабаньей печени с перцем и чесноком, намазанный на поджаренный хлеб.

Зайцы, запечённые в соли.

Густой бульон — подан с гренками, натёртыми чесноком, и рубленой петрушкой.

Главное блюдо — мясо кабана.

Вино и песни.

Люди, старые ветераны, были счастливы и искренне грустили о том, что мы их покидаем.

С большим трудом удалось найти силы, чтобы покинуть монастырь.

Уже у ворот остановился.

Нет, не оглянулся.

Идальго не смотрят назад — только вперёд.

— Пусть обитель сия не знает недостатка в мясе. — сказал я одному из своих псов.

Он кивнул. Понял.

Отныне каждое утро у трапезной будет лежать дичь.

— Меньше пафоса, и сердечко моё может быть даже вздрогнуло: девушки они, знаете, не могут устоять перед мужчинами, которые делают красивые жесты. — прокомментировала происходящее Клара.

Сердечко у моей спутницы может и не вздрогнуло, но точно забилось чаще.

 

Крах, конечно, за одну ночь не пришёл в подобающий вид. И глядя на своего коня я сильно сомневался, что это вообще возможно: слишком уж монструозен он стал.

О чём я и посетовал своим спутникам.

— Боюсь, дон, в округе приличных коняшек не сыскать. Одни крестьянские клячи.

— Тогда найдём первую из кляч, купим и назовём Rocinante. Как вы смотрите на это, дон Раймундо? — Клара тут же подхватила идея.

Пошутила и смотри, смотрит, оценил ли я шутки.

Оценил, оценил, мне высокое наречие не чуждо.

Первая из кляч — Росинант.

Краху шутка не понравилась, но как раньше пугать Руфо он не стал, лишь со значением поглядел на Клару.

 

Тёмные за год нашего отсутствия, похоже, потеряли к нам интерес и не беспокоили.

Бандитов в округе стараниями Краха не осталось.

Поэтому дорога выдалась спокойная.

Иногда останавливались переждать день на постоялых дворах, но чаще всё же — под открытым небом.

Просыпаться под открытым небом мне нравилось больше.

Клара шутила: это всё потому что я три сотни лет пролежал в склепе.

Города обходили стороной, как и редкие ночные патрули.

Первое благодаря тому, что Флин знал дорогу, второе — благодаря Вою.

С каждым новым ночным переходом пролив Сусурро, отделяющий Саламанку от материка становился всё ближе, появились брошенные поля, а потом и оставленные селения.

Страх людей перед тёмными был понятен.

И я явился сделать так, чтобы страх тот стал лишь воспоминанием.

— Дон Раймундо, признайтесь опять у вас в голове какая-то пафосная глупость? — не скрылось моё настроение от Клары.

— Пафос — такой же атрибут идальго, как честь или шпага.

Я поправил шляпу, но она и так была на месте.

— Возможно, раньше это так и было...

— Значит, мне нужно просто напомнить всем, что пафос — это кристаллизованная душа идальго, выраженная в словах.

— Вы всё так же отказываетесь видеть мир таким, каким он теперь стал? Ведь так?

— Мир может и изменился. Честь — нет. Честь так и осталась честью. И пока я поступаю так, как она мне велит, поступаю, как идальго, мир будет таким, каким я его вижу.

Клара долго смотрела на меня.

— Будь я помоложе и поглупее — точно бы влюбилась, а так уж извините — просто посмеюсь.

И правда начала смеяться.

Я тоже улыбнулся:

— Я был бы не против, если бы в меня кто-то влюбился. Даже если бы этот кто-то не был моложе и глупее вас, Клара.

Флин раскаркался.

Клара раскраснелась и, буркнув что-то неразборчивое, поспешила отвернуться.

 

Ветер уже давно приносил запах моря, шум волн, но всё равно земля кончилась слишком неожиданно.

Мы поднялись на холм и остановились.

Вода.

Чёрная, ночная.

Она занимала почти всё, куда хватало глаз. Лишь у подножия холма ютилось небольшое селение. Да остров на горизонте — Саламанка.

— Пуэрто-де-лос-Пескадорес. — гордо объявил Флин, а после, чуть отхлебнув из бурдюка, сказал. — Или Кабо-Триста?..

Вопрос ни к кому не относился и не требовал никакого ответа, но я пожал плечами.

— День здесь переждём. Нужно будет ещё найти тех, кто нас доставит на остров. Если повезёт, то следующей ночью уже будем в Саламанке.

Клара кивнула.

Дорога её утомила, но она держалась так, что заподозрить это было невозможно.

— Селение пусто. — сообщил я, что мне стало известно от псов.

— Значит, сеньорита Клара сэкономим на постое. — пожал плечами Флин.

Способность старика в любой ситуации находить положительные стороны мне нравилась, но скорее всего она была прямым следствием того, что я почти никогда не видел его полностью трезвым.

 

Когда я проснулся, выяснилось, что Флин ушёл искать тех, кто мог бы нас доставить на остров, и до сих пор не вернулся, поэтому, чтобы труд Клары не пропадал, мне пришлось прикончить и его долю каши.

Наше полусонное существование, в котором мы провели последние несколько декад пути должно было разразиться действием, но действие это откладывалось.