Записки неинтересного человека (часть 1)

Мы так сдружились во время работы, что решили, как только "крепостное право" позволит нам, мы соединимся и будем работать вместе. А им-то предстояло еще год "оттрубить" на дипломе, а потом три года в обязательной кабале!

За четыре года многое изменилось: я оказался уже в НИИ АА, а Феликса с Леней также разбросало по "ящикам". Но нашей идеи мы не бросили. Мы продолжали поддерживать контакты, встречались, познакомились семьями.

Первым я привел в наш отдел кадров Феликса, у которого три года прошло. Все собеседование прошло успешно. Дело было лишь за подтверждением формы допуска к секретной работе: нужно было запросить фирму, где работал Феликс, а оттуда по фельдпочте должны были прислать подтверждение. Я бегаю каждый день в 1-й отдел, проверяю, пришел ответ или нет. Наконец, да! Я тут же звоню Феликсу: Увольняйся!

Он радостный через пару дней появляется в нашем отделе кадров. Потом звонит оттуда мне: его не берут, нет ставки...

Через полчаса я был у замдиректора по кадрам и режиму Ивана Ивановича Волкова. Это был человек необычайной душевности. (Мне в жизни с кагэбэшниками, признаюсь, везло: попадались только порядочные люди.) К Волкову все ходили советоваться по самым разным вопросам. Помню, однажды у меня был конфликт с непосредственным начальством по поводу отпуска. Я пришел поплакаться к Ивану Ивановичу, и он мне сказал: "По КЗоТу (Кодекс Законов о труде) ты имеешь право на этот давно запланированный отпуск. Я буду против, поскольку твой начальник против, но профсоюз тебе поможет".

Когда он умер, в институте был траур... Можете себе представить длинную процессию людей на улице Кирова (ныне опять Мясницкая — все возвращается на круги своя), искренне оплакивающих зам директора по кадрам и режиму?

Так вот, прихожу я к Волкову с заявлением об увольнении по собственному желанию. А был я уже "нечто" — первый доморощенный кандидат наук в институте, почти что гордость почтового ящика. Волков прочитал мое заявление и по своему обыкновению, вспыхнул, как красная девица, — была у него такая особенность.

Я сказал ему, что мой друг уволился по моему звонку, а его не взяли, хотя и обещали, поэтому я считаю своим долгом чести также уволиться и искать работу вместе с моим другом. Рассказал ему и предысторию нашего знакомства с Феликсом и наши розовые планы на будущее.

Иван Иванович разъяснил мне очень деликатно, что я не имел права давать команду на увольнение — это прерогатива Отдела кадров. Про отказ Фишбейну он мне тоже разъяснил:

— Понимаешь, наш институт уже заполнил свою квоту на евреев.

Я был непреклонен в своем решении уволиться из солидарности с Феликсом. Тогда Волков сказал:

— Ну, ладно, беру грех на душу. Возьмем мы твоего Феликса, хотя и намылят мне за это шею в Министерстве!

Так сбылась наша с Феликсом мечта — стали мы работать вместе. И нужно сказать, удавалось нам это хорошо. И дружим по сию пору: каждый раз, когда я приезжаю в Москву, мы встречаемся и выпиваем отпущенные нам нашим возрастом и текущим здоровьем несколько стопочек водки...

* * *

Был у меня и еще подобный же эпизод, когда я набирал "команду" в ВЦ АН СССР, спустя уже более 10 лет после описанного эпизода. И время было тогда не пост-сталинское, а вполне застойно-предперестроечное.

У меня был совместный отдел с НИИ ССУ (извините, если подумали не так: НИИ ССУ — это НИИ Систем связи и управления), который передал на ВЦ для моего отдела порядка двадцати "целевых" ставок. Часть людей я просто переводил из НИИ ССУ. (Кстати, по иронии судьбы оба моих предыдущих ящика, в которых я работал — НИИ АА и НИИ ССУ располагались бок о бок около метро "Калужская", почему и получили совместное название "Калужский санузел": АА и ССУ. Но это так, к слову пришлось.)

Конечно, отобрал я и одного из самых талантливых моих Физтеховских аспирантов. Его кандидатская диссертация была опубликована в виде монографии, он имел много весьма солидных публикаций. Одним словом, мне казалось, что ему в Академии Наук — самое место. Я пришел с его анкетой к директору ВЦ академику Анатолию Алексеевичу Дородницыну: тот лично решал судьбы от старшего научного сотрудника и выше. Он стал буквально издеваться надо мной:

— Русский? С такой фамилией? Да еще с таким отчеством?

Я редко выхожу из себя и вообще, как мне кажется, умею контролировать свое поведение. Но на этот раз я сорвался:

— Я же отдал вам семь своих ставок с хорошей зарплатой, набирайте на них кого хотите, а мне уж позвольте набирать себе в отдел тех, кто мне нужен. Мне на работе нужны умные и работяги, а не просто голубых кровей славяне.

Опять я локально победил, но, подписывая бумаги на прием моего бывшего аспиранта, Дородницын пробурчал:

— Но уж на сем, Игорь Алексеевич, ваша квота на евреев исчерпана.

Замечу в заключение, что Дородницын был антисемитом на биологическом уровне. Но, будучи по анкете русским, он ненавидел и русских, причисляя себя к славному украинскому народу.

Кстати, тот же Дородницын, когда он разрешил мне создать свой Ученый Совет в Вычислительном Центре, позвал меня и елейным голосом сказал:

— Игорь Алексеевич, включите, пожалуйста, в свой список Бориса Березовского.

Произнести "Бориса Абрамовича" у него просто не хватило моральных сил! Поскольку мой Совет создал сам Дородницын, я его просьбе противиться не мог, к тому же Борю Березовского я слегка знал. Но признаюсь, такая просьба директора озадачил меня.

Вскоре у нашего директора появились новые "жигули"... Боря был одним из подпольных королей ВАЗа. Помочь приобрети "жигули" без очереди ему было, что "два пальца об асфальт".

Воистину, "ничто человеческое нам не чуждо"!

Гордыня Ленинской стипендиатки

Был в моей преподавательской практике случай, который все же заставляет меня сомневаться в правильности моих действий. А может, я был и прав отчасти? Но все же это было нехорошо, поскольку совершенно сознательно я... Впрочем, сначала рассмотрим саму возникшую ситуацию.

Преподавал я в МЭИ, где в течение года заведовал кафедрой "Системотехники". (Потом Николай Пантелеймонович Бусленко уговорил меня вернуться на его кафедру в Физтех, а через полгода передал мне свою кафедру "Физика больших систем".) Проработав в Физтехе уже лет пять, я "испортился": позволял себе разные педагогические эксперименты, открыто мог сказать студентам, например, про Теорему Григелиониса: "Результат вот такой, но доказать его я не берусь".

На консультации перед экзаменом, я попросил трех студентов — двух парней и одну девушку — дать мне зачетки: я хотел поставить им пятерки за заданные ими вопросы на консультации, поскольку они показали, насколько хорошо они разобрались в моем предмете. Парни с радостью вручили мне свои зачетные книжки, а вот девушка заявила, что, мол, что же она зря учила? Она хочет, мол, сдавать экзамен.

После консультации мой ассистент сказал мне, что девица эта — Ленинская стипендиатка, а не хухры-мухры. (Имя и фамилию напрочь забыл, хотя помню, что очень яркая и симпатичная была девушка).

Пришел черед экзамену. Стипендиатка была в первых рядах. Я всем раздавал билеты с вопросами и одну и ту же относительно простую численную задачку, где у каждого студента были лишь свои индивидуальные входные данные. Сначала нужно было решить задачку, а потом, после моей проверки, можно было отвечать на вопросы билета.

Стипендиатка пришла с решением задачки первой. В задачке было всего два параметра, поэтому я заготовил табличку базовых решений для проверки. Ее ответ явно не лез ни в какие ворота, и я только глянув на ее решение сказал, что оно не правильное.

— Не может быть!

— А вы сядьте и спокойненько проверьте.

К сожалению, у нее и со второго раза не вышло. Кто-то уже начал мне отвечать. Так что стипендиатке не удалось ответить первой. Вид у нее был такой, будто я ее лично прямо-таки оскорбил недоверием к ее знаниям. Сознаюсь, что это меня подзадорило. Когда она, наконец, решив задачку, начала отвечать, я задал ей несколько, честно говоря, сложных вопросов, на которых она "поплыла". Ну, вы же понимаете: что стоит профессору завалить студента, если он того захочет?

Я ей сказал:

— К сожалению, вы ответили где-то между тройкой и четверкой... Но у вас еще остается право воспользоваться той пятеркой, которую я поставил вам за ваши вопросы на консультации.

Наверное, это было нехорошо: я откровенно издевался над ней. Бедная девушка стала аж пунцовой и молча кивнула головой: гордыня гордыней, а Ленинская стипендия — Ленинской стипендией!

Я ей поставил "отлично"...

Галопом по Европам

Встреча двух шпионов

В 1966 меня послали на конференцию по Исследованию операций в Бостон, США. Там я познакомился с заместителем тогдашнего Генерального Секретаря Международной Федерации обществ по исследованию операций (ИФОРС) Шарлем Сальцманом. Это был живой, общительный человек, к тому же неплохо говоривший по-русски.

Мы с ним и его женой, Моник, которая была там же, как-то быстро сдружились. Потом Шарль предложил мне стать официальным представителем Советского Союза, на что я ответил, что я-то согласен, но решать должно мое начальство в Москве. (Решение потом было положительным.)

Там же я увиделся с канадцем Алеком Ли, принимавшим нас с Дмитрием Юрьевичем Пановым в Монреале в 1964 году. Алека Ли в Бостоне выбрали первым Президентом ИФОРС'а. Так что мои "тылы" на Западном фронте были сильны.

Вскоре интерес Сальцманов к моей персоне мне стал ясен: они собирались приехать туристами в Москву и хотели иметь кого-нибудь из российских аборигенов в качестве экскурсовода. Дело в том, что предки Шарля были родом из России и убежали когда-то от еврейских погромов во Францию, а Моник учила (так, "для фана") русский язык в Институте Восточный языков в Париже. (Ну, а что: ведь Россия, и правда, на Востоке от Франции!)

Когда они приехали в Москву, мы хорошо провели время, несколько раз я принимал их дома, сходили к нашим друзьям — Володе и Маше Багдасарян. (Сознаюсь, что предварительно я испросил разрешение нашего институтского куратора. Но мне уже доверяли: два раза был заграницей и ни разу не сбежал!)

А однажды мы с Володей Багдасаряном (а ведь и он, и я работали в страшно секретных ящиках!) поехали с ними в Суздаль. Обставлено это было, как в шпионском фильме: Шарль с Моник вышли из своей гостиницы "Метрополь", спустились в метро "Дзержинская", поднялись обратно, и вышли на улицу Кирова, где в Малом Комсомольском переулке мы ждали их на Володиной машине. Мы-то с Володей были хороши! За такие штучки в то время можно было и загреметь кой-куда: оттепели оттепелями, а холодные места в России всегда наготове!

Но наша наивная игра в "подпольную встречу с иностранцами" обошлась. А скорее всего, мы были "под колпаком", но "всевидящее око" не сочло наши действия достойными пресечения. Кто знает!

В феврале 1969 я поехал на заседание Международной Электротехнической Комиссии в Париж.

В аэропорту Орли встретили меня Шарль с Моник. Мы ехали и о чем-то щебетали на корявом русском языке с Моник. Она сидела на переднем сиденье справа, Шарль вел машину. Моник работала штурманом, сидела с раскрытой картой. Подъехали к площади Этуаль, от которой разбегаются несколько улиц в разные стороны. Шарль спрашивает Моник по-русски (интеллигентный человек!):

— Куда нам теперь?

Тут я указующим перстом даю направление:

— Вон на ту улицу!

Моник, сверившись с картой, подтверждает, что я прав.

Шарль спрашивает меня:

— А ты бывал уже в Париже?

— Нет...

Тут воцарилась гнетущая пауза: уж что-то очень хорошо я ориентируюсь в чужом городе, где ни разу в жизни не был! Я понял, в чем дело, достал из кармана крохотный туристский путеводитель по Парижу со всего единственной очень грубой картой центра Парижа. Я объяснил, что перед поездкой "путешествовал по карте", чтобы было интереснее было потом ходить по улицам. Объяснение было принято, хотя, как я чувствовал, не на все 100%.

Дни пребывания моего в Париже были настоящим праздником! После заседаний я принимал душ, переодевался и к вечеру был у Сальцманов. Мы ходили по ночному Парижу, сидели у них дома с их друзьями... Поздно вечером, если не глубокой ночью, я возвращался в свою гостиницу "Король Георг IV". Однажды я, правда, "дал Маху", как говорится (хорошо хоть, что не Авенариусу!): Сальцманы приглашали меня на закрытие Чрева Парижа, но это было мероприятие на всю ночь... Я отказался. А зря! Мог бы один раз и не выспаться.

Однажды вечером Шарль пригласил меня и одного своего однокашника по университету в ресторан. Мы "хорошо сидели", пили какое-то изощренное вино из запыленных бутылок франков по 200 за бутылку. Перед тем, как поставить на стол бутылку, хозяину стола давали пригубить глоточек винца на пробу. Шарль, важно причмокивая губами, говорил: "Годится" или что-то в этом роде по-французски. Я сказал, что и у нас в Москве можно такие номера откалывать, только открытую бутылку все равно на стол поставят. Шарль почти тут же продемонстрировал, что, как говаривал Редьярд Киплинг, "Запад есть Запад, и Восток есть Восток". От очередной бутылки, которую он пригубил, он отказался, сказав, что вино кисловато, и попросил ее поменять. Официант принес новую.

Как-то Шарль покинул столик, удалившись кой-куда (со всеми такое случается при бурных возлияниях), и мы остались с его приятелем вдвоем. Чтобы поддержать разговор я спросил:

— А вы давно знаете Шарля?

— Да! Мы с ним вместе учились еще в разведшколе.

Вот тут-то я и понял реакцию Шарля на площади Этуаль: подумал, бедолага, что нарвался на русского Штирлица! Вот уж воистину, встреча двух шпионов!

Потом Шарль далеко пошел — был советником у Жоржа Помпиду, т.е. был такой пом-Помпиду. Но при этом он не загордился: мы продолжали переписку.

Когда уже в середине 90-х годов мы с Таней, моей женой, приехали из США в Париж в отпуск, мы смогли найти только Моник: Шарль с ней развелся и во время нашего пребывания во Франции был в командировке ... в США. Неисповедимы пути Господни!

Про моих детей

Святой Иннокентий

Моей мечтой с детства было иметь собаку. Но мечта эта реализовалась только тогда, когда собаку захотели мои дети.

Первого пёсика, маленького не чистопородного фокстерьерчика мы приобрели, когда Слава еще не ходил в школу. Назвали его Кеша, потому что Тане понравилось, когда я сказал, что взрослого его можно будет называть Иннокентий, как Смоктуновского.

Вообще у нас в семье дети почему-то любили называть зверей диковинными именами. Однажды я привез с Кавказа пресноводного краба, который сидел весь день в аквариуме на камне, подняв клешню, ну, прямо как член Политбюро на трибуне Мавзолея во время демонстрации трудящихся. Почему-то к нему приклеилось имя Тутанхамон, хотя звали мы его сокращенно просто — Моня.

Пес быстро рос. Это был Славин пес, поскольку тот с ним проводил больше всего времени, и дома играл, и ходил гулять. Кеша был очень добродушный пес, ко всем ласкался, был по-детски доверчив. Не зря, видимо, говорят, что характер у собаки такой же, как и у ее хозяина.