Деньги не пахнут 4

 Но в кадре произошло иное. Парень не дрогнул. Голос его был гладким, словно натёртый камень, каждое слово скользило и одновременно давило, не оставляя оппоненту воздуха. Белая Акула — символ силы — вдруг оказался загнан в угол.

 Итог был ошеломляющим: односторонняя победа новичка. Да, обстоятельства играли ему на руку: для белых топ-менеджеров тема расовой справедливости — словно раскалённый уголь. Но суть в другом — вся улица увидела, как "мальчишка" ударил по самому хищнику, и от этого сердце каждого зрителя билось быстрее.

 Передача тут же вошла в историю как легенда года. Записи пересматривались сотни раз, в каждом офисе и баре.

 — Вот этот парень! Ты его видел? Он ненормальный. Настоящий феномен! — возбуждённо воскликнул ассоциат.

 Сложно было поверить.

 — Да ладно... Просто болтун. Его наверняка пригласили ради красивой речи. Ну не может же низший аналитик придумать всю стратегию.

 — Ты просто не понимаешь! Этот парень? Он ни у кого над собой приказов не слушает! Говорю же — это он! Сумасшедший, без тормозов....

 И словно прорвало плотину — один за другим посыпались истории о Сергее Платонове.

 — Наследнику старинного рода он сказал: "Охота — это как прийти с ружьём в зоопарк".

 — Представь: ввалил двадцать шесть целых и восемь десятых миллиона в одну акцию.

 — На этом поднял подпольный фонд. Недавно удалось туда влезть — доходность уже выше восьмидесяти процентов.

 Слухи звучали настолько невероятно, что больше напоминали анекдоты, но собеседники верили каждому слову.

 — Если это он — верю! Никто другой. Только он!

 В глазах тех, кто видел Платонова, он был словно сорвавшийся с рельс локомотив, несущийся вперёд без машиниста. Ассоциаты Goldman твёрдо были уверены: именно этот безумец сумел сбросить Белую Акулу с пьедестала.

 — Да ну, бред! Такого быть не может! — отмахивались скептики.

 Но с одним соглашались все.

 — Этот парень — безумен.

 Слово "сумасшедший" прилипло к Сергею Платонову намертво, словно бирка к чемодану.

* * *

 Собрание акционеров закончилось тихо, без потрясений. В кулуарах шумели голоса, пахло дорогим вином и свежесваренным кофе. Пирс куда-то вышел, и в этот момент к столу подошёл Уитмер, держа в руках небольшую коробку.

 — Подарок. Не знаю, понравится ли, но..., — сказал он, протягивая её.

 Крышка щёлкнула, и взгляду предстал шедевр — часы Patek Philippe Reference 5270 Perpetual Calendar Chronograph. Настоящая вершина часового искусства.

 Корпус переливался мягким блеском золота, на молочно-белом циферблате мерцали золотые накладные цифры. Фазы луны на отметке "шесть часов", аккуратные подциферблаты под "двенадцатью" — всё это складывалось в совершенную симфонию. Сквозь сапфировую крышку проглядывал изящный, почти живой механизм — словно миниатюрный город с мостами и башнями, где каждое колесо двигалось с выверенной точностью.

 Цена? Около ста восьмидесяти тысяч долларов. Символ власти и изысканности.

 Тяжёлый ремешок лёг на запястье удивительно уютно, словно старый друг обнял за руку. Вес дарил ощущение устойчивости и уверенности. Будто изношенные рубища сменили на безупречно скроенный костюм.

 — Рад, что тебе по душе, — тихо сказал Уитмер.

 В голосе его звенела искренняя теплотa. Казалось, он видит перед собой не просто аналитика, а того, кто вытащил его компанию из пучины.

 — Ты не только спас мою жизнь, но и подарил Epicura новую золотую эпоху, — произнёс он, чуть дрогнув голосом.

 Его глаза задержались дольше обычного, и в этом взгляде было что-то трогательное, почти смущающее.

 В словах Уитмера звучала искренняя благодарность, но в этой теплоте таилась и лёгкая неловкость. Epicura для него была словно ребёнок, которого он растил и лелеял долгие годы. Теперь этот "ребёнок" переживал стремительный взлёт — и всё благодаря спасённому креслу генерального директора и тем идеям, что вывели компанию на новый уровень. Основания для признательности были железные.

 Тем не менее в его присутствии витала осторожная скромность.

 — Всё это заслуга не одного человека, — прозвучало мягко, почти как возражение.

 Уитмер вскинул брови:

 — А если не твоя, то чья же?

 — И твоя роль огромна. Без смелости рискнуть мои планы так и остались бы теорией на бумаге.

 В этих словах не было преувеличения. Руководителю пришлось проявить мужество — поверить не самому влиятельному аналитику, а скорее "винтику" в большой машине. И он решился.

 — Спасибо за доверие, — сказал Уитмер, и в его голосе прозвенела твёрдость.

 — А тебе спасибо за то, что дал повод верить, — последовал ответ.

 Разговор постепенно подходил к концу, но Уитмер вдруг замялся, оглянулся по сторонам и, понизив голос, спросил:

 — Планируешь задержаться в финансах?

 В воздухе ощутился намёк на предложение. Однако ответ прозвучал без тени колебаний:

 — Нет. Через полгода собираюсь запустить собственный хедж-фонд.

 — Через полгода? В таком возрасте?.. — в глазах Уитмера мелькнуло удивление, смешанное с уважением.

 — Уверенность есть. Не веришь — не страшно, — прозвучало спокойно.

 После паузы уголки его губ изогнулись в лёгкой улыбке.

 — Тогда обязательно свяжись со мной, когда придёт время.

 И в этих словах чувствовалось обещание: он станет одним из первых инвесторов. Сумма? Вопрос второй. Гораздо важнее было другое — его преданность и имя. Стоило возникнуть сомнениям в надёжности фонда — и Уитмер встанет первым на защиту.

 Именно он уже превратился в фигуру легендарную — что-то среднее между Мартином Лютером Кингом и Стивом Джобсом ресторанного бизнеса. Его голос весил больше сотни подписей, а за его спиной чувствовались целые движения, верившие в справедливость.

 — Ну что ж, до встречи, — сказал он, и разговор был окончен.

* * *

 Спустя время стены Goldman вновь встретили знакомым гулом клавиш и шелестом бумаг. На столе мигал экран ноутбука, пальцы быстро выбивали строки кода и цифр, но взгляд всё чаще скользил вниз — к запястью. Там мерцал под светом лампы шедевр часового искусства, тяжёлый и тёплый, словно часть тела.

 "Первая ли это вещь в новой жизни?" — промелькнула мысль.

 Из всех перемен, что пришлось принять после возвращения, тяжелее всего оказалось смириться с утратой богатства. Четыреста семьдесят миллионов долларов — сумма, от которой кружилась голова, — теперь осталась лишь в памяти.

 Картинки прошлого возникали одна за другой: крошечный остров у побережья Вьетнама, утопающий в изумрудной воде; вилла с белыми террасами, утренний шум пальм, запах океана; личный вертолёт, гул его винтов, разрезающих раскалённый воздух.

 Всё это теперь казалось далёким миражом.

 Кто-то когда-то сказал, что деньги не приносят счастья. Какая же это чушь.

* * *

 Золотистый свет утреннего солнца лился сквозь высокие окна, отражаясь в полированном циферблате хронографа, что покоился на запястье. Тонкий аромат свежезаваренного чая, с нотками горького шоколада, витал в воздухе, смешиваясь с едва уловимым запахом кожаной обивки кресел и старого дерева, пропитавшего стены кабинета. Золотой корпус часов холодил кожу, а их размеренный тик-так, словно биение сердца, напоминал о времени, что неумолимо бежит вперед. Это был первый предмет роскоши в этой жизни — единственный, что удалось себе позволить, несмотря на сто миллионов долларов, заработанных с таким трудом. Половина этой суммы уже растворилась, как дым, в клинических испытаниях, а оставшиеся деньги, подобно семенам, были посеяны в надежде вырастить четыреста миллионов — заветную цель, что манила, как далекая звезда. Роскошь? Она оставалась недоступной, словно мираж в пустыне.

 Взгляд скользнул по часам, и тут в поле зрения мелькнула тень — Добби, с его вечно растрепанными волосами и озорной улыбкой, уже суетился у стола, размахивая эскизами.

 — Шон, посмотри, что придумали для сделки! Какой тебе по душе? — голос его звенел, будто колокольчик на ветру, а в руках мелькали наброски памятного трофея — "deal toy", символа удачной сделки.

 Каждый эскиз, что он подсовывал, пестрел изображением умирающей акулы.

 — Может, что-то связанное с "Эпикурой"? Это же логичнее, — прозвучало предложение, но Добби лишь фыркнул, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

 — Скукота! Надо оставить след в истории, Платонов! Выбирай уже!"

 Кабинет наполнился гомоном — коллеги, словно стая птиц, слетелись на шум. Кто-то хихикал, кто-то подбрасывал новые идеи, а воздух гудел от их голосов, будто улей в разгар лета. Шон, вдруг вскинул телефон, и с экрана донесся приглушенный рев океана. Видео на YouTube — "Орк охотится на большую белую акулу". Снова это прозвище — "Косатка". В русском языке оно звучит почти ласково, но по-английски — "Кiller Whale". Убийца. Холодок пробежал по коже, когда вспомнилось, как косатки, словно морские хирурги, сбивают акулу с ног одним точным ударом, переворачивают, парализуют и выгрызсют её печень с ювелирной точностью. Жестокая, но восхитительная точность. Именно так теперь называли Сергея Платонова — не только в офисе Goldman, но и в барах Уолл-стрит, где незнакомцы, потягивая виски с терпким ароматом дубовой бочки, подмигивали и окликали:

 -Эй, Косатка!

 Даже вчера, в маленьком магазинчике, где пахло свежим хлебом и лимонной газировкой, какой-то парень, смущаясь, спросил:

 — Вы... тот самый Охотник на акул?

 Прозвище, конечно, не самое приятное, но уж лучше "Косатка", чем что-то вроде "Котёнок". К тому же, в будущем оно могло сыграть свою роль. Компания, основанная вместе с Дэвидом под эгидой фонда Каслмана, жгла деньги, как сухую траву в степи. Рано или поздно акулы учуют кровь — начнут кружить, требовать прекратить "бессмысленные" траты, перераспределить капитал. Но если главным акционером будет сам Охотник на акул? Пусть только попробуют сунуться. Репутация — это оружие, и его стоит держать наготове.

 Но всё это лишь подготовка. Истинная цель — Theranos и их десять миллиардов. Битва с "Белой акулой" была лишь билетом на встречу с их советом директоров. Теперь, когда этот билет в кармане, пора начинать настоящую охоту. Пальцы коснулись холодной трубки телефона, и в ушах зазвучал голос Реймонда, едва слышный сквозь треск помех. Настоящая игра начинается.

 Глава 9

 Голос Рэймонда хлестнул, словно ледяная вода:

 — Ты, конечно, наделал шума.

 Ответ прозвучал сдержанно, почти равнодушно:

 — Просто выполнялась работа.

 Рэймонд хмыкнул.

 — И что, в вашей сфере все так работают?

 Конечно же, нет. Если бы каждый аналитик с Уолл-стрит выходил в эфир, чтобы унизить акул финансового мира, давно бы некому было играть роль хищника. Но сейчас не стоило тратить время на такие разговоры.

 Главный вопрос был совсем другой:

 — Что с привлечением инвесторов для Theranos?

 Компания находилась в самом разгаре закрытого раунда — акции распродавались институциональным фондам, обещая доступ к сладкому куску в десять миллиардов долларов. Любопытство жгло, как перец на языке.

 — Пока всё идет гладко, — ответил Рэймонд. — Проверки в разгаре. Правда, кое-где цепляются....

 Разумеется, инвесторы требовали технических документов. А там наверняка юлили, выдумывали оправдания, откладывали до последнего. И всё же график оставался прежним — никаких переносов, всё должно завершиться в течение двух месяцев. Холмс действовала грубо, но умело. Инвесторам фактически навязывался выбор: вкладываться вслепую или терять шанс навсегда. Никакого третьего варианта.

 Theranos уже успел обрасти десятками контрактов, а совместные проекты с крупными торговыми сетями сделали компанию почти символом прорыва. Бумаги, презентации, документы — всё выглядело безупречно.

 И кто-то в зале переговоров непременно шептал:

 "Но ведь эти корпорации наверняка проверили всё досконально?"

 Остатки сомнений таяли, как снег под солнцем. На их место приходил страх упустить золотую жилу. Настоящая игра на человеческой слабости — FOMO, вечный страх остаться за бортом.

 Но срок был ясен: два месяца. Значит, и времени оставалось ровно столько же.

 — Хочу встретиться с советом директоров лично.

 Рэймонд помолчал и вернул встречный вопрос:

 — Зачем так рвёшься в это дело?

 С его стороны это звучало вполне логично. В его глазах интерес к Theranos мог показаться случайным — просто очередная инвестиционная возможность. Но в действительности было иначе.

 — Холмс — мошенница.

 Рэймонд прищурился.

 — Решил поиграть в героя, разоблачить её?

 Ответ прозвучал твёрдо:

 — Речь идёт не о героизме. Скоро будет запущен собственный фонд. Если разобрать эту историю и не дать капиталу сгореть впустую, это станет лучшей проверкой и доказательством компетентности.

 — Значит, всё упирается в деньги.

 Скрывать смысл не имело резона. Для Рэймонда — это вопрос чести, для остальных — голый расчёт. Прямота в таких разговорах только упрощала сотрудничество.

 — Как я говорил раньше, к совету директоров не подойдёшь просто так.

 — И всё же сейчас это невозможно?

 — Личных встреч не будет, — признал Рэймонд. — Но через две недели состоится мероприятие. Достану приглашение.

 Этого было достаточно. Прямого входа не предлагали, но появиться на таком вечере означало получить шанс подобраться ближе.

 — Благодарю.

 Разговор завершился. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканием часов. На календаре взгляд сам собой остановился на дате через две недели. Красная отметка будто светилась предвестием охоты.

 Начало новой партии было совсем рядом. До нужной встречи оставалось совсем немного времени, а дел накопилось гора — словно после шторма на столе разбросано море бумаг, звон телефонных сигналов гудел в ушах, и в кабинете висел запах свежезавареного чая, перебивавшийся едва уловимым запахом кожаного дивана.

 Рэймонд молча повесил трубку и остался сидеть в полумраке офиса; мысли крутились, как чайки над бурлящим портом. Первоначальный план уже пошатнулся: было намерение направлять карьеру Сергея Платонова под контролем — аккуратно, как на поводке — так, чтобы талантом можно было пользоваться, но не дать вырваться на волю. Подконтрольные семейные фонды, мягкие ограничения, эвентуальное отстранение, если ситуация выйдет из-под контроля — все это выглядело практично и без лишних чувств.