Дневник

Как же мал этот сраный городок. А бедная Мисти Мария — местная алкоголичка.

— В гостиницу приходил детектив из полиции, — сообщает Мисти. — Спрашивал, нет ли в наших краях, на острове, Ку-клукс-клана.

А доктор Туше говорит:

— Самоумерщвление твою дочь не спасет.

По речам — как ее муж.

Как ты, дорогой милый Питер.

А Мисти интересуется:

— Не спасет мою дочь от чего? — поворачивается, чтобы смотреть ему в глаза, и спрашивает. — В наших краях есть нацисты?

А доктор Туше, глядя на нее, говорит с улыбкой:

— Нет, конечно.

Идет к столу и подбирает папку с парой листов бумаги внутри. Вписывает что-то в папку. Бросает взгляд на календарь, висящий на стене над столом. Смотрит на часы и вносит записи в папку. Его почерк, — низко свисающие с линеечки хвостики букв, — подсознателен, импульсивен. Жадный, алчный, злобный, сказал бы Энджел Делапорт.

Доктор Туше интересуется:

— Так что, занимаешься в последнее время чем-то новым?

А Мисти отвечает ему — да. Она рисует. Впервые со времен колледжа, Мисти рисует, понемногу пишет картины, в основном акварели. В мансарде. В свободное время. Она установила мольберт так, чтобы видеть из окна всю береговую линию, до самого Уэйтензийского мыса. Она каждый день работает над какой-нибудь картиной. Вырабатывает из воображения. Перечень грез белой оборванной девчонки: большие дома, венчания в церкви, пикники на пляже.

Вчера Мисти работала, пока не обнаружила, что на улице темно. Пять или шесть часов попросту исчезли. Испарились, как пропавшая бельевая кладовка в Сивью. Канули в Бермудский треугольник.

Мисти рассказывает доктору Туше:

— Голова болит постоянно, но когда рисую, я не так сильно чувствую боль.

Стол у него — из крашеного металла, вроде стального верстака, такие стоят в кабинетах инженеров или счетоводов. Такой вот, с ящиками, которые выкатываются на гладких роликах и захлопываются с громом или с громким "бум". Обивка — зеленый войлок. Над ним, на стене — календарь, древние дипломы.

Доктор Туше, с его пятнистой лысеющей головой и пучком длинных ломких волос зачесанных от уха к уху, мог бы сойти за инженера. Он, в массивных круглых очках в стальной оправе, в массивных наручных часах с металлическим браслетом, мог бы сойти за счетовода. Он спрашивает:

— Ты училась в колледже, верно?

На худфаке, говорит ему Мисти. Она не закончила. Она ушла. Они переехали сюда, когда умер Гэрроу, чтобы присматривать за матерью Питера. Потом появилась Тэбби. Потом Мисти уснула, — а проснулась толстой, усталой и постаревшей.

Доктор не смеется. Трудно его винить.

— На занятиях по истории, — спрашивает он. — Ты проходила джайнистов? Джайн-буддистов?

"Не по истории же искусств", — отвечает Мисти.

Он выдвигает один из ящиков стола и вынимает желтый пузырек с пилюлями.

— Предупреждаю как могу, — говорит он. — Не подпускай Тэбби к ним ближе, чем на десять футов.

Выщелкивает крышку и вытряхивает парочку себе в руку. Это прозрачные желатиновые капсулы, из тех, что разнимаются на две половинки. Внутри каждой свободно пересыпается темно-зеленый порошок.

Послание под краской, отслоившейся с оконной рамы Тэбби: "Ты умрешь, как только с тобой покончат".

Доктор Туше подносит пузырек к ее лицу и говорит:

— Принимай их только когда больно, — этикетки нет. — Это травный сбор. Чтобы помочь сосредоточиться.

Мисти интересуется:

— А от синдрома Стендаля умирали?

А доктор продолжает:

— В основном тут зеленая водоросль, немного коры белой ивы, немного пчелиной пыльцы.

Кладет капсулы обратно, в пузырек, и защелкивает крышку. Ставит пузырек на стол у ее бедра.

— Можешь выпивать и дальше, — говорит. — Но только в меру.

Мисти возражает:

— А я только в меру и пью.

А он, отворачиваясь к столу, отзывается:

— Как скажешь.

Сраные маленькие городки.

Мисти интересуется:

— От чего умер папа Питера?

А доктор Туше спрашивает:

— Грэйс Уилмот тебе что рассказывала?

Ничего не рассказывала. Не упоминала об этом. Когда пепел развеяли, Питер сообщил Мисти, что от сердечного приступа.

Мисти говорит:

— Грэйс сказала, что от опухоли мозга.

А доктор Туше отзывается:

— Да-да, от нее, — с грохотом задвигает ящик металлического стола. Продолжает. — Грэйс говорит, ты проявляешь очень многообещающий талант.

Просто на заметку: погода сегодня тихая и солнечная, но ветер так и бздит.

Мисти спрашивает об этих буддистах, которых он упоминал.

— Джайн-буддисты, — говорит он. Снимает со внутренней стороны двери блузку и вручает ей. Под рукавами на ткани кольцами проступают сырые пятна пота. Доктор Туше суетится вокруг Мисти, подавая блузку, чтобы она просунула руки вовнутрь.

Говорит:

— Я о том, что для человека искусства хроническая боль бывает временами как дар свыше.

17 июля

КОГДА ОНИ учились, Питер частенько повторял, мол, все, что ты делаешь — это автопортрет. Он может быть похож на "Святого Георгия и змия", или же на "Похищение сабинянок", но твой угол кисти, освещение, композиция, приемы — все это ты сам. Даже повод, почему ты выбираешь именно эту сцену — ты сам. Ты в каждой краске и мазке.

Питер частенько говорил:

— Единственное, на что способен художник — описать собственное лицо.

Ты обречен быть собой.

Этот факт, говорил он, оставляет нам свободу рисовать что угодно, ведь изображаем-то мы только себя.

Почерк. Походка. Выбранный тобой фарфоровый сервиз. Все выдает. Все твои дела выдают твою руку.

Всё — автопортрет.

Всё дневник.

За пятьдесят долларов Энджела Делапорта Мисти покупает круглую акварельную кисть номер пять бычьего волоса. Покупает толстую беличью кисть номер 4 для акварельных красок. Круглую кисть верблюжьего волоса номер 2. Плоскую тонкую кисть номер 6 из соболя. И широкую плоскую лазурную кисть номер 12.

Мисти покупает акварельную палитру, круглый алюминиевый поднос с десятью мелкими чашечками, вроде сковороды для жарки оладий. Покупает несколько тюбиков гуаши. "Кипрский зеленый", "виридевый озерный зеленый", "кленовый зеленый" и "винзорский зеленый". Покупает "прусский синий" и "мареновый кармин". Покупает "гаванский озерный черный" и "черный слоновая кость".

Мисти покупает молочный художественный корректор, чтобы покрывать им свои оплошности. И желтый как моча подмалевок, для ранних мазков, чтобы оплошности можно было стереть. Покупает гуммиарабик янтарного цвета, как некрепкое пиво, Чтобы краски на бумаге не просачивались друг в друга. И прозрачную зернистую основу, чтобы придать краскам зернистость.

Покупает стопку акварельной бумаги, мелкозернистой бумаги холодного прессования, 19 на 24 дюйма. Торговое наименование этого формата — "ройял". Бумага 23 на 28 дюймов — это "элефант". Бумага 26,5 на 40 дюймов называется "двойной элефант". Это бескислотная 140-фунтовая бумага. Она покупает планшеты для рисования — холст, наклеенный на картон. Покупает планшеты размером "супер-ройял", "империал" и "антиквар".

Тащит все это на кассу, и выходит настолько дороже пятидесяти долларов, что ей приходится записать все на кредитку.

Когда тебя одолевает искушение свистнуть тюбик жженой охры, время принять одну из пилюлек доктора Туше с зелеными водорослями.

Питер говаривал, что задача художника — выстроить порядок из хаоса. Собираешь детали, ищешь общую линию, организовываешь. Придаешь смысл бессмысленным фактам. Выкладываешь головоломку из кусочков окружающего мира. Перемешиваешь и реорганизуешь. Комбинируешь. Монтируешь. Свинчиваешь.

Когда ты на работе, и за каждым столиком в твоем отделе все чего-то ждут, а ты все прячешься в кухне и делаешь наброски на клочках бумаги — время принять пилюлю.

Когда вручаешь людям счет за ужин, а на обороте тобой выполнен маленький набросок в светотени, — ты даже не знаешь, откуда он — картинка просто пришла тебе на ум. В ней ничего нет, но потерять ее страшно. Значит, время принять пилюлю.

— Эти бесполезные детали, — частенько повторял Питер. — Бесполезны лишь до того, как ты соберешь их в целое.

Питер говаривал:

— Все на свете само по себе — ничто.

Просто на заметку: сегодня в столовой Грэйс Уилмот и Тэбби стали перед стеклянным шкафом, который почти загораживает одну из стен. Внутри него — фарфоровые блюда, размещенные в стойках под неяркой подсветкой. Чашки на блюдцах. Грэйс Уилмот указывает на них по очереди. А Тэбби выставляет указательный палец и называет:

— "Фитц и Флойд"... "Вэджвуд"... "Норитэйк"... "Линокс"...

И Тэбби, мотая головой, складывает руки и поправляется:

— Нет, неправильно, — говорит. — У сервиза "Оракл-Гроув" золотые ободки в четырнадцать карат. У "Винус-Гроув" — в двадцать четыре карата.

Твоя юная дочь, эксперт в редких фарфоровых сервизах.

Твоя юная дочь, теперь тинэйджер.

Грэйс Уилмот тянется и убирает пару прядей Тэбби за ухо, со словами:

— Клянусь, этот ребенок — нашей крови.

С подносом закусок на плече, Мисти задерживается на время, чтобы спросить Грэйс:

— От чего умер Гэрроу?

А Грэйс отворачивается от фарфора. Ее мышца orbicularis oculi широко распахивает глаза, она интересуется:

— Почему ты спрашиваешь?

Мисти упоминает визит к врачу. К доктору Туше. И что Энджел Делапорт считает, будто почерк Питера гласит о какой-то связи с его папой. Все те детали, которые ничего не значат по отдельности.

А Грэйс интересуется:

— Доктор дал тебе пилюли?

Поднос тяжелый, а еда стынет, но Мисти продолжает:

— Док говорит, у Гэрроу был рак печени.

Тэбби указывает пальцем и называет:

— "Горхэм"... "Дэнск"...

А Грэйс улыбается:

— Ну конечно. Рак печени, — говорит. — Почему ты спрашиваешь? — говорит. — Я думала, тебе сказал Питер.

Просто на заметку, погода сегодня — туманная, с очень противоречивыми историями о причине смерти твоего отца. Ни одна деталь ничего не значит сама по себе.

И Мисти отвечает — ей некогда говорить. Слишком занята. Сейчас утренний наплыв. Может — позже.

На худфаке Питер, бывало, рассказывал про художника Джеймса Мак-Нейла Уистлера, и о том, как Уистлер работал в инженерных войсках американской армии, зарисовывал окрестности береговой линии для проектов маяков. Беда была в том, что Уистлер беспрестанно малевал на полях наброски крошечных фигурок. Рисовал старух, детей, нищих, — все, что видел на улицах. Выполнял работу, документировал для правительства ландшафт, но не мог проигнорировать все остальное. Не мог позволить ничему ускользнуть. Курящих трубки мужчин. Детишек, гоняющих обруч. Собирал их всех в каракулях на полях своей официальной работы. Естественно, за это правительство упрятало его за решетку.

— Эти каракули, — говаривал Питер. — Сейчас стоят миллионы.

Говаривал ты.

В Древесно-золотой столовой сливочное масло подают в глиняных блюдечках, только теперь на каждой пластинке выцарапана маленькая картина. Маленький набросок.

На картинке может быть дерево, или, в редком случае, линия холма со склоном из воображения Мисти, справа налево. Там утес, и водопад с нависающего каньона, и крошечное ущелье, полное теней и замшелых булыжников, и лозы, обвивающей толстые стволы деревьев, и к тому времени, как она вообразила все до конца и зарисовала на бумажной салфетке, люди отправились на автостанцию, чтобы сами себе набрать кофе. Люди взялись стучать по стаканам вилками, чтобы привлечь ее внимание. Щелкать пальцами. Эти летние люди.

Не давали чаевых.

Откос холма. Горный ручей. Пещера в речном береге. Завитки плюща. Все эти подробности пришли к ней на ум, и Мисти попросту не могла оставить их. К концу вечерней смены у нее набрались обрывки салфеток, бумажных полотенец и чеков по кредиткам, все с зарисовками одной из деталей.

В мансарде, в куче обрывков бумаги, она собрала узоры листьев и цветов, которых никогда не видела. В другой куче у нее абстрактные контуры, похожие на скалы и горные вершины на горизонте. Тут — ветвистые очертания деревьев, пучки кустов. Что-то, похожее на шиповник. На птиц.

Непонятному можно придать любой смысл.

Когда ты часами сидишь на унитазе, набрасывая не пойми что на листе туалетной бумаги, пока у тебя вот-вот отвалится задница — прими пилюлю.

Когда ты вообще бросаешь спускаться на работу, попросту остаешься в комнате и звонишь в обслуживание номеров. Рассказываешь всем, что ты больна, чтобы получить возможность оставаться здесь день и ночь, зарисовывая пейзажи, которые ты никогда не видела — время принять пилюлю.

Когда стучится твоя дочь, и упрашивает поцеловать ее перед сном, а ты повторяешь ей идти в постель, и что ты будешь через минутку, и в конце концов ее бабушка уводит ее от двери, и ты слышишь ее плач, пока они идут по коридору — прими две пилюли.

Когда ты обнаруживаешь браслет из поддельных самоцветов, который она просунула под дверь — прими еще одну.

Когда никто будто не обращает внимания на твое плохое поведение, каждый просто улыбается и спрашивает:

— Ну что, Мисти, как продвигается рисование? — время пить пилюлю.

Когда из-за головной боли ты не можешь есть. Когда с тебя спадают штаны, потому что зад исчез. Когда проходишь мимо зеркала, и не узнаешь худенькую обвисшую тень, которую видишь. А руки перестают трястись лишь тогда, когда ты держишь кисть или карандаш. Тогда прими пилюлю. И, прежде чем пузырек опустошен тобой наполовину, доктор Туше оставляет еще пузырек на конторке на твое имя.

Когда ты попросту не можешь прекратить работу. Когда не представляешь себе ничего, кроме завершения этого проекта. Тогда прими пилюлю.

Потому что Питер прав.

Ты прав.

Потому что важно все. Каждая деталь. Почему — пока никто и не знает.

Всё — автопортрет. Всё дневник. Весь твой лекарственный анамнез — в пряди твоих волос. В твоих ногтях. Судебные улики. Содержимое твоего желудка — документ. Мозоли на руке выдают все твои секреты. Зубы тебя выдают. Акцент. Морщинки у рта и глаз.

Все твои дела выдают твою руку.

Питер частенько повторял — дело художника — проявлять внимание, собирать, организовывать, складировать, хранить, потом составить отчет. Документировать. Создать презентацию. Дело художника — попросту не забывать.

21 июля -

Луна на три четверти

ЭНДЖЕЛ ДЕЛАПОРТ поднимает один рисунок, потом второй, — все акварелью. Они на разные темы: на некоторых — лишь контур странного горизонта, на некоторых — пейзажи залитых солнцем полей. Сосновых лесов. Очертания поселка или дома в среднем плане. В лице Энджела двигаются только глаза, прыгая туда-сюда по каждому листу бумаги.

— Потрясающе, — говорит он. — Вы ужасно выглядите, но ваши работы... Боже.