Удушье

Представьте Саломею. Представьте Мэрилин Монро. Что, если бы вы могли вернуться в любой исторический период и получить любую женщину — женщин, которые сделают все, что вам вздумается. Потрясающих женщин. Знаменитых женщин.

Театр разума. Бордель подсознания.

Вот так все начиналось.

Конечно, она занималась именно гипнозом, но на самом деле это было не странствие вглубь реальной жизни. Это было скорее вроде направленной медитации. Она говорила мистеру Джонсу сфокусировать напряженность на груди и позволить ей рассеяться. Позволить ей стечь в талию, бедра, ноги. "Представьте, как вода спиралью уходит по стоку. Расслабьте каждую часть вашего тела и позвольте напряженности стечь в колени, голени, ступни.

Представьте, как дым уходит. Позвольте ему рассеяться. Смотрите, как он исчезает. Пропадает. Растворяется".

В регистрационной книге напротив имени у нее было обозначено — "Мэрилин Монро", как и у большинства парней, пришедших сюда в первый раз. Она могла жить за счет одной только Мэрилин. Она могла жить за счет одной только принцессы Дианы.

Она говорила мистеру Джонсу — "Представьте, что вы смотрите в голубое небо, и вообразите самолетик, который рисует букву Z. Теперь позвольте ветру стереть эту букву. Теперь вообразите самолетик, который рисует букву Y. Позвольте ветру стереть ее. Потом букву X. Сотрите ее. Теперь букву W".

"Позвольте ветру стереть ее".

На самом деле она только строила декорации. Просто представляла мужчин их идеалу. Она подстраивала для них свидание с их собственным подсознанием, — ведь ничто не окажется настолько хорошим, настолько его можно представить. Никто не прекрасен настолько, насколько оказывается таким у тебя в голове. Ничто так не возбуждает, как собственная фантазия.

Здесь ты получал секс, о котором мог только мечтать. Она оформляла декорации и проводила все вступления. Все оставшееся время сеанса — смотрела на часы, иногда читала книгу или разгадывала кроссворд.

Здесь ты никогда не разочаровывался.

Глубоко погруженный в собственный транс, парень лежал на месте, дергался и выгибался, как собака, которая во сне гоняет кроликов. Среди всякой порции парней ей попадался любитель покричать, постонать или поохать. Трудно сказать, что приходило в голову людям по соседству. Ребята в приемной слышали шорох, и это обычно безумно их заводило.

После сеанса парень вымокал от пота, его рубашка была мокрой и липла к нему, штаны были в пятнах. Некоторым приходилось выливать пот из ботинок. Вытряхивать его из волос. Кушетка в кабинете была с покрытием "Скотчгард", но на самом деле, ей никогда не давали просохнуть. Сейчас она запечатана в прозрачный пластиковый чехол: скорее для того, чтобы удержать внутри годы этой дряни, чем для защиты от внешнего мира.

Поэтому каждый парень должен был принести с собой полотенце: в портфеле, в бумажном пакете, в спортивной сумке с чистой сменой белья. В промежутках между клиентами она разбрызгивала повсюду освежители воздуха. Открывала окна.

Она говорила мистеру Джонсу — "Пускай все напряжение в теле скапливается в пальцах ног, потом стекает прочь. Все напряжение. Представьте, что все тело гладкое. Расслабленное. Рассеянное. Расслабленное. Тяжелое. Расслабленное. Пустое. Расслабленное.

Дышите животом вместо груди. Вдох — потом выдох.

Вдох — потом выдох.

Делайте вдох.

Потом выдох. Гладко и ровно.

Ноги наливаются усталостью и тяжестью. Руки наливаются усталостью и тяжестью".

Первым делом, как помнилось глупому маленькому мальчику, мамуля занималась очищением домов — не пылесосила или вытирала пыль, а очищала духовно, проводила экзорцизмы. Самое трудное было заставить людей из рекламного справочника пускать ее объявление под заглавием "Экзорцист". Идешь и жжешь шалфей. Читаешь "Отче наш" и ходишь туда-сюда. Можно еще побить в глиняный барабан. Объявляешь дом очищенным. Клиенты платят и за такое.

По вопросу холодных пятен, дурных запахов, зловещих предчувствий — в основном людям и не нужен был экзорцист. Им нужен был новый камин, сантехник или декоратор интерьера. Суть в чем: не важно, кому что придет в голову. Важно то, что они уверены — у них проблема. Большая часть таких подработок достается от агентов по недвижимости. В нашем городе существует закон об оглашении данных по недвижимости, и люди готовы заявить о тупейших недостатках: не только про асбест и захоронения топливных цистерн, но и насчет призраков и полтергейста. Покупатели на грани сделки, им нужно немного перепроверить дом. Звонит агент, а ты проводишь небольшое представление, жжешь чуток шалфея — и все в выигрыше.

Они получают что хотят, плюс хорошую историю для пересказа. Жизненный опыт.

Потом появился Фэнг Шу, как помнил малыш, и клиенты уже желали экзорцизм и хотели, чтобы она им сообщила, куда поставить диван. Клиенты спрашивали, где расположить кровать, чтобы не вышло, что она стоит на пути комода, углом перекрывающего ци. Где им развесить зеркала, чтобы те отражали поток ци назад вверх по лестнице, или прочь от раскрытых дверей. Вот какими делами все обернулось. Вот чем занимаются люди с высшим англоязычным образованием.

Ее резюме само по себе было доказательством существования реинкарнации.

С мистером Джонсом она прогоняла алфавит в обратном порядке. Говорила ему — "вы стоите на лугу, поросшем травой, но вот находят облака, спускаясь ниже и ниже, покрывая вас, и окутывают вас густым туманом. Густым, светлым туманом.

Представьте, что вы стоите в светлом прохладном тумане. Будущее от вас по правую руку. Прошлое — по левую. Туман оседает сырой прохладой на лице.

Поверните налево и начните идти".

"Представьте", — рассказывала она мистеру Джонсу, — "Тень в тумане прямо впереди вас. Продолжайте идти. Почувствуйте, как завеса тумана начинает подниматься. Почувствуйте на плечах яркий и теплый свет солнца.

Тень становится ближе. С каждым шагом тень проявляется все больше и больше".

Здесь, внутри своего разума, вы в полном уединении. Здесь нет разницы между тем, что есть и тем, что может произойти. Вам не подхватить никакую болезнь. Или мандавошек. Не нарушить никакой закон. И не заниматься ничем меньшим из лучшего среди вещей, которые вы можете себе представить.

Можно делать все, что вы можете вообразить.

Она командовала каждому из клиентов — "Вдох. Теперь выдох".

Можно обладать кем угодно. И где угодно.

"Вдох. Теперь выдох".

С Фэнг Шу она перешла на канализирование. Древние боги, просветленные воины, умершие домашние любимцы — она их всех подделывала. Канализирование вело к гипнозу и регрессиям в прошлую жизнь. Регрессии людей привели ее сюда, к девяти ежедневным клиентам по двести баксов с каждого. К ребятам, торчащим целыми днями в приемной. К женам, которые звонили и орали на маленького мальчика:

— Я знаю, что он здесь. Что бы он там не утверждал — он женат.

К женам, которые торчали снаружи по машинам, звонили по автомобильным телефонам и сообщали:

— Не думайте, что я не в курсе, что у вас там происходит. Я следила за ним.

Речь не о том, что мамуля начинала с идеи вызывать мощнейших женщин в истории, чтобы те работали руками, делали минеты, "пятьдесят-на-пятьдесят" и "вокруг света".

Все накопилось снежным комом. Первый из парней проболтался. Позвонил его друг. Позвонил друг второго парня. Поначалу они просили вылечить что-нибудь приемлемое. Привычку курить или жевать табак. Плеваться на людях. Воровать по магазинам. А потом все хотели только секс. Хотели Клару Боу, Бэтси Росс, Элизабет Тудор и Королеву Шебы.

И каждый день она бегала в библиотеку, чтобы изучить женщин на следующий день: Элеонор Рузвельт, Амелию Ирхарт, Гэрриэт Бичер Стоув.

"Вдох, потом выдох".

Ребята звонили, изъявляя желание отодрать Элен Хэйес, Маргарет Сэнджер и Эйми Сэмпль Мак-Ферсон. Они хотели пялить Эдит Пиаф, Сужурнер Тру и Императрицу Теодору. А маму поначалу очень утомлял тот факт, что всех этих ребят занимали только мертвые женщины. И то, что они никогда не просили одну и ту же женщину дважды. И то, что, сколько подробностей она не вкладывала в сеанс — им хотелось только драть и пялить, пихать и дрючить, долбить, вставлять, трахать, шлепать, тарить, засаживать, пороть и скакать.

Бывало, иногда даже не хватало эвфемизмов.

Бывает, эвфемизм ближе к истине, чем то, что он скрывает за собой.

И на самом деле все было вовсе не ради секса.

Эти ребята все как один подразумевали именно то, о чем просили.

Им не нужны были беседы, костюмы или историческая точность. Они хотели Эмили Дикинсон, которая стоит голой на высоких каблуках, — одна нога у нее на полу, а другая закинута на стол, — согнувшись и проводя перьевой ручкой по щели задницы.

Они готовы были заплатить двести баксов за то, чтобы попасть в транс и повстречать Мэри Кэссетт в подбитом лифчике.

Не каждый мужчина мог оплатить ее сеансы, поэтому ей снова и снова подворачивалась все та же разновидность. Они парковали свои минифургоны за шесть кварталов и торопились к дому, прикрываясь в тени зданий — за каждым парнем тащилась его тень. Они вваливались в черных очках, потом ждали, отгородившись газетами и журналами, пока их не звали по имени. Или по прозвищу. Если мамуле с глупым маленьким мальчиком доводилось как-нибудь встретить их на публике, эти мужчины прикидывались, что с ней незнакомы. На публике у них были жены. В супермаркете — у них были дети. В парке — собаки. У них были настоящие имена.

Они расплачивались с ней отсыревшими двадцатками и полтинниками из влажных промокших бумажников, набитых запотевшими фотографиями, библиотечными пропусками, кредитными карточками, членскими билетами клубов, правами, мелочью. Обязательствами. Ответственностью. Действительностью. "Представьте", — говорила она каждому клиенту. — "Свет солнца на вашей коже. Представьте как солнце теплеет и теплеет с каждым выдохом. Солнце тепло и ярко светит на ваше лицо, на грудь, на ваши плечи.

Вдох. Потом выдох.

Вдох. Выдох".

Все ее повторные клиенты хотели уже представлений типа "девчонка-на-девчонке", хотели вечеринок с парочкой девушек: с Индирой Ганди и Кэрол Ломбард. С Маргарет Мид, Одри Хэпберн и Дороти Дикс. Повторные клиенты не желали даже быть собой из жизни. Лысые просили здоровые, густые волосы. Жирные просили мускулы. Бледные — загар. Начиная с какого-то сеанса каждый из мужчин желал крепкую эрекцию в фут длиной.

Так что это не было настоящими регрессиями в прошлую жизнь. И это не было любовью. Такое не было историей и не было реальностью. Такое не было телевидением, но происходило в мозгах. Это была передача, а она была передатчик.

Это не был секс. Она была просто экскурсоводом в эротический сон. Гипно-стриптизершей.

Каждый парень оставался в штанах в целях техники безопасности. В целях удержания. Вся дрянь заходила куда дальше финальных следов. И такое предотвращало случайности.

Мистер Джонс получал стандартный курс Мэрилин Монро. Он каменел на кушетке, потел и хватал ртом воздух. Глаза у него закатывались. Рубашка темнела в подмышках. Промежность вздымалась палаткой.

"А вот и она", — говорила мамуля мистеру Джонсу.

"Туман рассеялся, и вокруг сияющий, теплый день. Ощутите воздух на своей обнаженной коже, на голых руках и ногах. Ощутите, как вы разогреваетесь с каждым выдохом. Почувствуйте, как становитесь выше и шире. Вы уже крепче и тверже, багровее и трепетнее, чем вам когда-либо казалось".

Часы показывали, что до следующего клиента им оставалось около сорока минут.

"Туман рассеялся, мистер Джонс, и тень перед вами — это Мэрилин Монро в тугом атласном платье. Она улыбается в золоте, ее глаза полуприкрыты, голова откинута назад. Она стоит в поле среди цветов и поднимает руки, а когда вы подступаете ближе — ее платье соскальзывает на землю".

Глупому маленькому мальчику мамуля обычно объясняла, что это не секс. То были не столько настоящие женщины, сколько условности. Проекции. Секс-символы.

Сила внушения.

Мистеру Джонсу мамуля говорила:

— Обладайте ею.

Говорила:

— Она вся ваша.

Глава 21

В эту первую ночь Дэнни стоит у входной двери, сжимая что-то, обернутое в розовое одеяло. Все это видно в глазок маминой двери: Дэнни в широченной клетчатой куртке; Дэнни укачивает на груди какого-то ребеночка, нос у него пузырем, глаза пузырем, — все пузырем из-за линзы глазка. Все искажено. Его руки, сжимающие сверток, белеют от напряжения.

А Дэнни орет:

— Открой, братан!

А я открываю дверь настолько, насколько позволяет цепочка от грабителей. Спрашиваю:

— Что у тебя там?

А Дэнни поправляет одеяло на своем маленьком свертке и отвечает:

— А на что похоже?

— Похоже на ребенка, — говорю.

А Дэнни отзывается:

— Хорошо, — обхватывает розовый сверток покрепче и просит. — Пусти, братан, а то уже тяжеловато.

Тогда я сдвигаю цепочку. Отхожу в сторону, а Дэнни устремляется внутрь и в угол гостиной, где взваливает ребенка на обтянутый пластиком диван.

Розовое одеяло спадает, и наружу показывается камень: серый, гранитного оттенка, начищенный и гладкий. Никакого ребеночка, на полном серьезе, только этот булыжник.

— Спасибо за идею с ребенком, — говорит Дэнни. — Люди видят молодого парня с ребенком — и очень мило с тобой обходятся, — продолжает. — А видят парня, который тащит камень — и сразу все в напряге. Особенно если пытаешься затащить его в автобус.

Он прижимает край розового одеяла подбородком и берется складывать его, держа перед собой, и рассказывает:

— Плюс, когда ты с ребенком, тебе всегда уступят место. А если забудешь деньги — тебя не выкинут, — Дэнни забрасывает одеяло через плечо, интересуется:

— Вот, значит, дом твоей мамы?

Обеденный стол завален сегодняшними именинными открытками и чеками, моими благодарственными письмами, большим журналом, в котором "кто" и "где". Еще тут мамин старенький десятиклавишный сумматор, с ручкой как на игровом автомате, которую надо дергать, сбоку. Усевшись, начинаю заполнять сегодняшнюю квитанцию, отзываюсь:

— Ну да, это ее дом, до тех пор, пока налоговики не вышвырнут меня через пару месяцев.

Дэнни сообщает:

— Хорошо, что у тебя здесь целый дом, а то мои предки требуют, чтобы со мной убрались все камни.

— Братан, — спрашиваю. — Это сколько же их у тебя?

Он добывает по камню за каждый день воздержания, объясняет Дэнни. Этим он занимается по ночам, чтобы иметь занятие. Ищет камни. Моет их.

Тащит их домой. Таким вот образом его реабилитация должна заключаться в серьезных и хороших поступках, вместо того, чтобы просто не делать мелкую дрянь.

— Я тогда не занимаюсь этим, братан. — поясняет Дэнни. — Ты себе не представляешь, как трудно найти в городе хорошие камни. В смысле, не какие-нибудь там куски бетона или эти пластмассовые булыжники, в которых народ прячет запасные ключи.