Дэдлайны и абзацы

Публика взволнована грядущей встречей с большим искусством. Все замолкают и ждут, когда Леха запустит шарманку. Наконец из динамиков раздаются первые аккорды, а следом за ними и чей-то заунывный голос. Текст философский: "шестисотый барак, пролетарий не враг, не желай ему зла, он ни хера не узнал". Я хватаю стакан и делаю большой глоток. И сразу же чувствую, что песня действительно берет за душу, особенно там, где "шестисотая дочь, только спонсор помочь, мог ее блин отцу, но я не отсосу". Ребята тоже впечатлены, но пока прячут эмоции за скромными улыбками, которые расцветают каждый раз, когда Вася поворачивает свое сияющее лицо в их сторону.

Следом за композицией с шестисотым рефреном следует лирическая исповедь героя, размышляющего на борту авиалайнера о своей жизни. Выясняется, что "наедине со всеми он проебал все семя, страна его Рассея, а он российский гражданин". После небольшой джазовой импровизации герой, кроме того, сообщает, что "наедине с собою я обкурил весь боинг, ссадить меня слабо им, ну вот такое я говно". Меня пробивает на хохот, и я вываливаюсь в коридор, чтобы не мешать остальным ловить кайф с этой баллады.

На самом деле, действительно смешно. У Васи есть талант весело и забавно окунать в канализацию сокровенные мысли и возвышенные чувства. Этого не отнимешь. Я бы даже остался и дослушал весь репертуар до конца. Но только не сегодня. Сегодня я выдохся, причем с самого утра, и больше всего я хочу вернуться домой и завалиться спать. И потому хрен с ним, с этим концертом. Я забираю сумку и иду по коридору к выходу. И вслед мне несется очередной шлягер шеф-редактора. И на этот раз ему дружных хором подпевают благодарные слушатели. Мотив знакомый — Let it Be Биттлз, слов не разобрать, зато припев слышно отлично. "Наебли, наебли", — надрывают коллеги свои глотки, и их радостные вопли преследуют меня до самого выхода из конторы.

6

На этот раз я просыпаюсь очень медленно. Смотрю, как светит за окном солнце и как в телевизоре рекламируют памперсы и что-то там еще. А после душа и кофе я размышляю о том, что неплохо бы прикупить пару дисков на Горбушке, может еще поплавать в бассейне в Лужниках и дорисовать картину, которая пылится на полу рядом с засохшими красками. И еще я думаю о том, что сейчас не самое лучшее время для этих планов. Потому что пора валить в контору. Пора отлавливать и раскалывать ньюсмейкеров, аккредитовываться на их сборища, слать секретарям мейлы и факсы и забивать в компьютер строчки и абзацы. В общем, пора отрабатывать зарплату. Пора, блин, пора.

Контора по-прежнему стоит на своем месте, свет не отключили, канализацию не прорвало. То есть работать придется по любому. Я бросаю сумку под стол и включаю компьютер, и уже через пару минут начинает звонить телефон.

— Да, "Коммерсант".

— Мне Олега Кузьминского.

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте, Олег. Это Шишков Виталий Владимирович, помните, вы звонили мне насчет квот, которые ввела Украина на импорт нашего цемента.

— Да, Виталий Владимирович, я вас помню. Белгородский цементный завод.

— Да, все верно. Олег, я хотел спросить, у вас есть магнитофонная запись интервью, которое я вам давал?

Ух ты, это на кой она ему понадобилась?

— Да, Виталий Владимирович, где-то лежит. Но боюсь, что прямо сейчас я ее достать не смогу. А вы хотели что-то прослушать?

— Нет, необязательно.

— А вообще, в чем вопрос?

— Да нет, ничего особенного. Спасибо, что сообщили, всего доброго, — Шишков кладет трубку быстрее, чем я успеваю сказать до свиданья.

Я закуриваю сигарету и откидываюсь в кресле. И, наверное, у меня сильно озадаченный вид. Или с какой еще радости Оля разглядывает меня с любопытной ухмылкой.

— Чего там тебе накаркали? — спрашивает она

— Я сам ни фига не понял. Позвонил гендиректор "Белгородского цемента" и спросил, есть ли у меня запись нашей беседы?

— А где ты с ним встречался?

— Нигде, разговаривал по телефону.

— А запись есть?

— Откуда?

— Ясно, и что ты ему сказал?

— Сказал, что где-то лежит.

— Правильно сделал, что сказал. Это засада. Не знаю, в чем там дело, но это точно засада.

Пока я размышляю, где тут засада и в чем ее подлый замысел, в бокс вваливается жизнерадостный Харнас. Леха энергично пожимает всем руки, поздравляя с наступлением нового трудового дня, спрашивает как дела и завершает всю эту суету традиционным призывом отправиться в бар пить кофе и поедать сэндвичи с пирожками. Заниматься этим в одиночестве его ломает.

В очереди за булками Оля рассказывает Харнасу про стремный звонок цементного директора. Я собираюсь сообщить подробности, но это ни к чему. Леха помнит заметку, так же как и комментарий, который давал директор. Тогда он в большом запале клялся, что введение квот пролоббировал французских холдинг Lafarge, чтобы загрузить свой завод в Николаеве. И что он знает, кому именно, когда и сколько занесли эти ребята, чтобы в украинском правительстве все сделали как надо. Шишков вообще очень сильно переживал по этому поводу. Но оно и понятно, квоты отрезали его завод от украинского рынка, и теперь ему надо было искать новых покупателей. В комментарии директора я почти ничего не менял, но в заметке все обвинения звучали как неофициальное мнение представителя завода. Так что формально никаких причин для того, чтобы дергаться, у Шишкова быть не должно. И потом после выхода заметки прошло уже больше недели, и пока все было тихо и гладко.

— Все равно, — говорит Харнас, — если что, он от всего откажется, и еще вчинит иск насчет клеветы. Так что все разговоры записаны и все пленки лежат в сейфе.

— Будет смешно, — говорю я, — если когда-нибудь их все-таки потребуют предъявить.

— Обхохочешься.

Мой сотовый начинает звенеть, когда мы вместе с чашками и тарелками садимся за столик. На другом конце телефона гендиректор Lafarge-Россия, и вряд ли это совпадение.

— Привет, Владимир, — говорю я, выходя из бара в фойе.

— Привет, — отвечает Ростунов каким-то кислым голосом. — Олег, я так понял, неделю назад у вас в газете была статья по поводу введения Украиной квот на импорт российского цемента.

— Ну да.

— Там вроде какой-то неофициальный источник из "Белгородского цемента" заявил, что Lafarge дал взятку в правительстве Украины, чтобы эти квоты были введены, и чтобы их объем был минимальным.

— Очень может быть.

— А кто это говорил?

— Владимир, была договоренность, что я не буду называть автора комментария.

— Это ведь Шишков, директор "Белгородцемента"?

— Ну, источник информации не раскрывается и разное прочее бла-бла.

— Ладно, я и так все понял.

— А что, были какие-то проблемы?

— Да как тебе сказать. Это даже не проблемы, это один сплошной shit.

— Вот так вот. И что случилось?

Владимир тяжко вздыхает. Наверное, чтобы я не сомневался — вспоминать ему больно и неприятно:

— В воскресение в Цюрихе была конференция, приехало много серьезных людей из цементного бизнеса. И знаешь, всех их очень сильно интересовало, сколько и кому мы заплатили в правительстве Украины и где мы еще собираемся давать взятки, чтобы обеспечить преференции своим предприятиям.

— Ух ты. Они там что, читают "Коммерсант"?

— Не знаю, мне дали копию твоей статьи на английском. В общем, сам понимаешь, меня там имели по поводу этой коррупции как хотели. И на конференции, и потом, когда разбирались со всем этим с моими боссами.

— Сочувствую. Только я не понял, почему именно тебя. Я звонил в ваш офис, мне сказали, что Lafarge-Россия никакого отношения к Lafarge-Украина не имеет.

— Ну, это они, конечно, соврали. Имеет и самое непосредственное.

— Да, неприятность. И что теперь?

— А теперь у нас еще сорвалась сделка. Мы ведь вроде как собирались покупать этот самый Белгородский завод, у "Бурлакова и партнеров".

— Черт, может, еще договоритесь.

— Нет, после такого скандала никаких шансов. Я им звонил, Бурлаковым. Спрашиваю, ну и зачем вы все это устроили? Они говорят, что вообще без понятия. Никакого заявления не делали и не собирались. В общем, так оно и есть. Им это ни к чему, сделка была намного важнее.

— А на заводе насчет этой сделки никто и не догадывался.

— Конечно, кто ж им скажет. Вот Шишков сдуру и расстарался.

Я быстро прикидываю, не получится ли сделать из этого заметку. Но Ростунов подумал об этом раньше меня:

— Олег, только не надо ничего про это писать.

— Хорошо, — я соглашаюсь почти сразу, у меня и без того до фига заметок. — Жаль, что все так вышло.

— Мне тоже. Ладно, звони.

Я выключаю трубку и возвращаюсь обратно в бар.

— Цемент? — спрашивает Харнас.

— Он самый.

— И что там у них?

— У них там конференция в Цюрихе, — я пересказываю разговор и приступаю к кофе и бутербродам.

— Может, стоит написать, что сделка сорвалась? — Харнас тоже быстро соображает.

— Они не будут давать комментарии, ни Бурлаковы, ни Lafarge.

— Ну и что? Как стало известно "Коммерсанту", по неофициальным данным... Олег, не мне тебя учить.

— Лех, у меня еще заметка насчет Стройкомплекса и "тенденция".

— Ладно.

И уже в отделе Харнас вспоминает, что это не все:

— А еще у тебя "федералка", — сообщает он необыкновенно радостным голосом.

— Знаю.

На самом деле, забыл, причем начисто. Но это дело не горит, дэдлайн по федеральному номеру в три часа, а по первой полосе вообще в пять. К тому же заметки в "федералку" можно отредактировать за полчаса и для этого даже не нужно вникать в смысл текстов. Потому что федеральный номер — еще то изобретение.

Делается он так: из вчерашнего московского номера выкидываются все не сильно актуальные в федеральном и мировом масштабе новости (особенно те, которые про столичную жизнь). При этом газета должна усохнуть до 11 полос. К ним добавляется полоса с заметками того региона, где этот номер будут печатать и распространять. Чтобы все это не слишком отдавало вчерашним днем, на первую полосу забивают подвал с брифами свежих заметок, а остальные тексты приводят в соответствие с новой датой. В том смысле, что слово "сегодня" меняется в них на слово "вчера", а слово "вчера" на конкретную дату или день недели. Потому как позавчерашних новостей (по крайней мере, номинально) в "Коммерсанте" быть не может.

Когда это дело только начинали запускать, у народа натурально были вопросы насчет того, а на кой оно надо? И не проще ли было печатать в регионах московский номер. Тем более что его не нужно верстать заново и можно распространять в тот же день, что и в Москве. Потом еще было немереное число жалоб от региональных подписчиков, расстроенных тем, что вместо 24 полос полноценной газеты им доставляют 12-полосный вариант с местным колоритом. Но боссы знали, что делали, и потому не обращали на эти вопли никакого внимания. Фишка была в том, что печатать в регионах 24 полосы при тиражах в 5-10 тысяч было слишком накладно. Это дело не отбивалось — продажа газет и реклама давали меньше, чем стоили печать и распространение. А 12 полос оказалось как раз — дешево и сердито.

И потом, вкладка с региональными новостями вроде как добавила "Коммерсанту" популярности в провинции. А если не популярности, то, по крайней мере, известности. Кроме того, местные офисы издательского дома получили возможность собирать рекламу среди туземцев. Ну и самое главное: за счет урезанных федеральных номеров "Коммерсант" смог поднять общий тираж до 120 тысяч. А вместе с тиражом, понятное дело, поднялись престиж конторы и выплаты рекламодателей.

Что касается журналистов, то для них "федералка" стала еще одним напрягом, хотя и не для всех и не таким уж большим. Боссы отделов препоручили это дело своим корреспондентам, назвав их дежурными по федеральному номеру и закрепив за каждым конкретный день недели. В результате во всех отделах появилось по пять дежурных (субботний номер в регионах дублировать не стали). Ну и само собой, когда все это начиналось, дежурным пообещали доплачивать за "федералку" по 150 баксов в месяц. Ясный пень, что потом об этом забыли.

Мне достался понедельник. И Леха прав, сегодня он самый и есть. И, в общем, чего тянуть, раньше сядешь, раньше встанешь. И потому я по быстрому открываю карту федерального номера и начинаю делать работу-труд — меняю в заметках устаревшее "вчера" на всевозможные эвфемизмы, вроде "в субботу" или "накануне заседания совета директоров". От отдела в номере только три небольших заметки. Поэтому со всей этой фигней я справляюсь в двадцать минут. И в принципе, это все. Правда потом еще будет звонить Иван Кузнецов, который есть выпускающий редактор "федералки", и будет напрягать насчет брифа на первую полосу. Но это его проблемы. Если в нашем отделе все на это забьют, ему придется искать свой бриф в другом месте.

Может, Ваня этого и не заслужил. Но и меня и всех остальных раздражает эта суета с федеральным номером. Блин, не могли назначить на это дело специальных людей. Скоро еще сократят корректоров или уборщиц. И вместо них тоже поставят дежурных корреспондентов.

— Ты как, не занят?

Я оборачиваюсь на голос. Это никто иной, как Макс Черниговский. Точно, сегодня ведь день "Ч" — пора убеждать Васю, что "Коммерсанту" позарез как нужно новое приложение. Макс говорит, что он сейчас как раз один и не занят, а потому самое время идти окучивать огород.

Я отправляю на распечатку описание приложения и перечень рубрик. Затем подбираю все это на принтере у секретарей шеф-редактора и стучусь в дверь его самого. Вася нас не ждет, но насчет приложения в курсе, и потому можно обойтись без долгих вступлений. Мы садимся в кресла, и пока главный босс вчитывается в мои прокламации, разглядываем интерьер кабинета. Ничего интересного, кроме самого шеф-редактора и искусственной елки, сверху до низу увешанной поздравительными открытками от дядек и теток российского истеблишмента. Может и случайно, но на самом видном месте карточка с респектом от дяди Путина.

— Понятно, — Вася откладывает листки в сторону, — а деньги на это есть? Номер будет стоить не меньше 20 штук.

— 240 тысяч, — умножает Макс на двенадцать, — и даже 360, если потребуется.

— С Филенковым договорились?

— В общем, да, — Макс пускается в подробные объяснения, о чем именно мы там договорились, но Васильева это не интересует:

— Ладно, это вы разбирайтесь сами. Если Филенков говорит, что все нормально — значит нормально.

Вася еще раз смотрит на описание проекта.

— Значит "B to B", раз в месяц. Типа вся правда про реальный бизнес и никаких потребительских соплей. А вы уверены, что соберете под это дело рекламу?

Я начинаю рассказывать, почему да отчего я в этом уверен, но Вася слушает не долго. Потому как у него тоже есть, что сказать: