Парень в пилотке не торопясь, но споро, выдернул из ножен плоский штык и прищелкнул его к винтовке, отчего та сразу приобрела какой-то жуткий и кровожадный вид. Немец же обращался с ней привычно, и было очевидно, что он штыком пользоваться умеет.
— Nimm! — кратко приказал он, пнув для наглядности стоящую рядом с ним канистру. Канистра гулко булькнула.
— Schnell! — нетерпеливо скомандовал парень.
Первым сообразил Жанаев, схватив стоявшие рядом с ним канистры. Немец кивнул поощрительно. Семенов тоже ухватился за те канистры, что волок. Глядя на них и Лёха поднял свою. Тут же в зад ему прилетело что-то очень больное, такого ощущать раньше не приходилось, аж слезы брызнули. Камуфлированные весело заржали, добротным таким лошадиным ржачем. Оглянувшись, Лёха догадался, что ему отвесил пендаля веснушчатый приземистый автоматчик. В исполнении подкованным сапогом получилось очень больно.
— Dieser Schelm aus Schlaraffia! — смеясь, выдал тот, у которого был игрушечный автоматик. Остальные опять захохотали.
— Хотят, чтобы мы все канитсры уволокли — догадался вслух Семенов.
— Так если я еще одну возьму, все равно одна останется — жалобно возразил Лёха.
Тем временем веснушчатый поднял винтовки без затворов и свистнул, как собаке свистят. Взгляд у него был намекающий достаточно прозрачно.
— И винтовки хотят, чтобы мы тащили — опять же смекнул Семенов. Хорошо, что догадался, потому как ждать немцы совсем не собирались, и, скорее всего, пленные получили бы еще пинков и затрещин, а так винтовки повесили на спину Лёхе, Семенов содрал со своего поясного ремня подсумки, и захлестнул ремешком две канистры, не без труда подняв их себе на плечо, Жанаев так же сделал, использовав свой рюкзак, а Лёха получил на плечо свой ремень с теми же двумя канистрами.
— Кобуру подсунь под ремень, иначе спину надерешь — успел подсказать боец. Себе он подсунул под ремень подхваченные с земли чуни, на которые немцы не обратили особого внимания. И пленных погнали по дороге совсем не туда, куда они шли.
От тяжести у Лёхи глаза на лоб полезли, пот полил струями, да еще и конвоиры — а их было двое — долговязый со штыком и веснушчатый с 'обычным' автоматом задали достаточно быстрый темп. Но он понимал, что ребятам, которые по очереди волокли седьмую канистру еще и тяжелее, чем ему. Дороги он не видел от натуги, солнце светило вовсю, и жарило по-летнему. Казалось, что вот сейчас он просто сдохнет, но ноги, хоть и подгибались, но несли его исправно, особенно когда Лёха убедился, что для пущего веселья конвоир колет штыком в задницу того, кто отстает. Оказалось, что пендаль все-таки был не так болезненен, как постоянно повторяющиеся уколы.
— Сейчас упаду и сдохну — обреченно думал Лёха, дергаясь вперед от очередного укола. Но не дох. Потом то ли немцу надоела развлекуха, то ли он на что-то отвлекся и они с веснушчатым довольно мирно болтали, но ожидая очередного тычка в зад пленные старались поспешать.
Сколько пришлось так идти — Лёха бы не сказал, но видимо все-таки не очень долго. Совершенно внезапно конвоир рыкнул безапелляционным приказным тоном:
— Halt!
Это было понятно всем трем, тем более что когда Лёха немного пришел в себя, сгрузив со спины канистры и немного отдышавшись, он увидел, что на обочинке дороги стоит два небольших серых грузовичка и большая легковушка, что ли. Или джип? Тоже к слову серый и с брезентовой крышей. Грузовички были под тентами и сильно напоминали и полуторку и оставшиеся в прошлой жизни 'Газели', только на их радиаторах были два угла, остриями вверх — как у машин Ситроена, только большие. А вот на высоко стоящем вроде как джипе красовался знакомейший знак 'Мерседеса'. Ну, совершенно такой, как привычно. Лёха сам удивился тому, на какую ерунду уходит его внимание. Просто ему было не то, что страшно, ему было жутко и, наверное, такими пустяками он старался как-то отвлечься. Клинковый штык был совсем рядом, и он Лёху пугал почти до обморока. Вот как застрелили Петрова — не напугало совершенно, а представить, что начнут резать или колоть таким вот штыком и теплое тело почувствует кроме боли еще и холод мертвого металла там, где этому металлу быть не должно... Что-то в этом было настолько неправильное, дикое, что Лёху ознобом прошибло. Немцы тем временем переговорили с теми своими сослуживцами, что были при машинах, один из них понюхал бензин из канистр, кивнул и в крайнюю машину по знаку конвоира пленные закинули канистры и винтовки. Встали, ожидая дальнейших приказов и чувствуя себя очень нехорошо. Но к облегчению всех трех конвоир кивнул на машину и сказал так же кратко:
— Los!
Сесть пришлось на пол, на скамейки у выхода сели оба конвоира и машинка резво дернула по дороге, подняв шлейф пыли.
— Вот влипли, так влипли — шепотом сказал Лёха.
— Du! Halt die Fresse! — рявкнул тот, что со штыком.
Что это значило, менеджер не знал, но решил, что лучше сидеть тихо и не привлекать к себе внимание. Сидеть, правда, было очень неуютно, зад и так болел от могучего пинка, уколов штыком, так еще и трясло немилосердно, что на досках кузова было очень неприятно. Но идти с канистрами было еще хуже.
* * *
Боец Семенов
На душе было так паскудно, как давненько не бывало. Все рухнуло в момент, и от этого злоба душила. И на немцев и на Петрова — а в первую голову на себя самого. Не хотелось ведь идти обратно, как чуяло сердце. И когда пошли — хотел ведь взять всего пару этих самых канистр, опять же, как чуял, что не дело Петров предложил. Нельзя было такой груз хапать, не по силенкам вышло. И пока шли — не раз прикидывал, что надо нести только пару канистр, а остальные оставить и уже на танке этом приехать за ними. Прикидывал — но понадеялся на 'авось'. А батя не раз говорил, что авось с небосем водились, да оба в яму свалились. Не факт, конечно, что он бы немцев этих раньше засек, если б шел впереди налегке и с одной винтовкой, не факт. Но могло и иначе выйти — и тогда бы разминулись, фрицы не цепью шли, не облава, видно поисковая группа или как у них там называется. Да и шумные в лесу Петров с Жанаевым по одной канистре неся, все ж таки тише были б. А с канистрами — загремели под фанфары, как говаривал в деревне один шелапутный мужичишко. Точно германцы издаля услыхали — и удачно перехватили.
Теперь Петров валяется в лесу мертвее мертвого, бумажонки из его ранца германцы с собой забрали, одна радость, что так кровищи из пробитого пулями тела в ранец налилось, что не заметили немцы этой коробочки с цветными живыми окошечками, что у потомка забрали, побрезговали в нищем окровавленном солдатском имуществе рыться. И бензин чертов только немцам в радость. Сами принесли своими же ручками. Бежали-торопились. Знал бы такое дело — у той полуторки бы спать лег до следующего утра, лишь бы с этими пятнистыми разминуться. А так и часы покойного взводного забрали и парашют и все харчи. Даже луковицы чертов Фриц нащупал и взял, ничего не оставил. Лучше б деревенским или даже танкистам отдал, не так досадно было бы. Так бы и врезал сам себе по морде, да только проку от этого нет совсем.
Так еще и потомок этот им же, Семеновым, доставлен вопреки приказу не к кому из наших командиров, а прямиком германцам. Первый же допрос — и все, будет он птичкой певчей по глупости своей несмышленой выдавать все, что попало. И черт его знает — что выдаст. Это Петров считал, что ничего толкового от этого навязавшегося на шею дурня из будущего не вызнать. Считать-то считал, а когда попались — сам за винтовку схватился, хотя прекрасно видел, что ничерта не успеет — германцев и больше было и к стрельбе уже готовы и стояли грамотно — полукругом, стрелять они могли все и сразу, своих не цепляя. Никак не успеть было. И не дурак был Петров, за прошедшее время он себя толковым бойцом показал, инициативным и смышленым. Была возможность у Семенова в этом наглядно убедиться. И потому казалось бойцу, что неспроста Петров так поступил, потому как если бы Жанаев не повалился с потомком вместе, а остались бы они стоять — все, что в Петрова летело и по замыкающим бы пришлось неминуемо. Говорил же токарь до того, что надо потомка прикончить, пока хуже не вышло. Вот и постарался в последний миг германскими руками это сделать. Хитрый азиат как почуял что, больно уж упал вовремя и удачно, да еще не один, потому хоть и били по Петрову трое, а прошли все германские пули над лежащими.
И винтовки в плен попали, боевое оружие, которое терять никак было нельзя. Хотя с этим как раз не так паршиво, Петрову теперь все равно. Буряту тоже один черт, на нем ружье записано не было, а на Семенове был записан пулемет, не винтовка. Так что с этим претензий не будет, когда к своим выйдут. Вот с Лёхой этим может быть худо. Черт, так радовался Семенов, что удалось его приодеть, да еще и в летное, качественное обмундирование. Теперь германцы к нему цепляться будут, видно же, что не пехота, а воздушные силы. Одна радость, что покойник в болоте не командиром был, всего только старшиной, иначе бы точно серьезно занялись бы Лёхой сразу. Но раз везут куда-то, да еще и на машине, значит, еще могут заняться. И Семенов наклонившись к уху Лёхи тихо, но внятно прошептал:
— Ты не вздумай, сукин кот, трепаться им, что из будующего, дескать!
Потомок мрачно кивнул, стараясь, чтобы это было незаметно. Проскочило, как раз конвоиры отвлеклись на что-то их заинтересовавшее и, глянув туда, куда они глядели Семенов сразу и не понял, что это такое. С его положения, сидящего на полу в машине, дороги было не видно, а вот трех мужчин и женщину в гражданской одеже — городской, как он успел заметить, видно было достаточно хорошо, потому, что эти четверо не стояли на дороге, а были развешены на сучьях деревьев довольно высоко. Зрелище такое было в новинку Семенову, раньше ему повешенных видеть не доводилось ни разу в жизни и теперь ему стало еще страшнее, тем более, что конвоиры весело ржали, тыча пальцами в удаляющиеся тела с одинаково свернутыми набок головами. Боец еще успел порадоваться, что из-за пыли толком лиц у мертвецов видно не было. Лёха тоже глядел на это зрелище, открыв рот от удивления, только азиат безучастно сидел, опустив глаза в пол.
Конопатый конвоир горделиво посмотрел на пленных и что-то снисходительно пояснил, улыбаясь.
Семенов ничего не понял из сказанного, вроде слово 'коммунистен' проскочило.
Машинка бодро перла дальше. На душе становилось все тоскливее и тревожнее. Потому как сначала еще было как-то не вполне понятно, что произошло. То есть понятно, но все же не совсем. Не вполне отчетливо, что ли. А вот теперь дошло. Проехали километров десять, дорога стала шире, правда трясти меньше не стало. Наконец остановились, конопатый достал те самые петровские бумажки, ловко спрыгнул на землю и заорал кому-то, видно своему знакомому:
— Alter! Guck mal! Was ist das?
Подошедший сбоку голый по пояс белобрысый парень в очках с интересом взял бумажонки, пролистал их, бурча под нос что-то вроде:
— ... er hat wie einen Vogel geschriebt. Was ist das fur die Scheisse?
— Ist das interessant, Gustav? — поинтересовался другой конвоир, когда парень в очках прошурстил всю тощенькую стопку листов. Парень глянул на сидящих в полумраке кузова пленных и спросил почти без акцента:
— Ваши бумаги?
Семенов тут же отозвался, привстав:
— Так точно! На самокрутки взяли, на дороге валялись. Мягкая бумага, хорошая.
— Latrinenpapier — уверенно резюмировал очкастый парень, махнув рукой в сторону.
— Saugut — разочарованно отозвался конвоир и тут же вызверился на все еще сидящего на корточках Семенова:
— Du schaebides Wesen! Setz dich auf dein funf Buchstaben!
Сказанное было непонятно совершенно, но характерный жест и злое выражение конопатой хари сомнений не оставляли и потому Семенов послушно сел как раньше, обалдело оценивая виденное только что. А конвоир грустно сказал напарнику с винтовкой:
— Sie ist total verfickte!
— Deines Blech wartet auf dich, Alte Hase! Mehr Mut zur Risiko! — пафосно, словно с трибуны, ораторским голосом заявил очкастый, лыбясь при этом во весь рот и поблескивая очками. Долговязый конвоир тоже ухмылялся. Но не так отчаянно, деликатно. Конопатый, брякнув о борт автоматом, залез обратно в кузов.
— Hau ab! — печально буркнул конопатый очкастому и рявкнул что-то в сторону кабины. Машинка тронулась и покатила дальше, а Семенов перевел дух. Одной бедой явно стало меньше, и чертовы бумаги все-таки оказались не секретными и не важными. Такой вывод позволял сделать тон, которым отозвался о бумагах этот ученый молодой человек, а также и то, что рукой он показал на странноватое, но не оставляющее сомнений сооружение рядом с дорогой. Сооружение это было из нескольких жердей и канавки, на жердочке, словно птички жопами к дороге как раз сидели трое голых немцев и недвусмысленно гадили в эту самую канавку. То есть бумаги этот смекающий в русском языке германец счел достойными только полевого сортира. Вот и ладно. Боец припомнил все виденное, опять же удивился, потому как кроме сортира с голыми немцами он успел увидеть, что неподалеку там же был пруд, где голых германцев было полным — полно, причем расположились они по-хозяйски, совершенно беззаботно, словно дачники какие, или как в санатории, о котором Семенов читал до войны в газете. И сам переводчик этот спокойно подошел голышом, это стало заметно, как только Семенов приподнялся на корточки и борт кузова перестал загораживать переводчика. На нем только какие-то спортивные тапочки да очки были. Срамота какая! Загорают они, значит. Как городские на пляже. И не стесняются совершенно — чуток подальше и в стороне от пруда, где разлеглись на своих подстилках германцы, боец успел еще заметить здоровенный танк, по привычной зеленой краске судя — наш. Так и на нем возились совершенно голые германцы. То есть совершенно никакого стыда у людей — а ведь дорога совсем рядом, мало ли кто пойдет или поедет. Дома, интересно они тоже так себя ведут?
Нет, самому Семенову тоже доводилось купаться голышом, да и девки деревенские тоже не одетыми в речке плавали, но не так вот нагло. Совесть все-таки была, и места выбирали побезлюднее, а не прямо у дороги. Да и друг друга не стесняются германцы, вон прямо рядком лежали, один даже книжку какую-то читал в яркой обложке. Пожилой уже, седатый. А танк видно тот самый и есть, ворошиловский, о котором толковали с танкистами целую вечность тому назад, а на самом деле вчера еще. Хороший танк, здоровенный, и пушка мощная, сразу видно. И не битый вроде по первому взгляду, не горевший, а немцам достался. Видать тоже бензина не было или поломалось что.
Семенову стало досадно, что такое чудо техники, повозка самобеглая, бронированная, да еще с пушкой и пулеметами из-за такого пустяка пропала. Денег-то она, наверное,
стоит немеряно, одного железа сколько ушло, да не просто железа, а особой дорогущей качественной стали. Сколько ж всего полезного можно было бы из нее сделать! А теперь на нем немцы разъезжать будут. И тут Семенову стало жалко, что танк не горелый и не разбитый в щепу стальную. Так оно было бы спокойнее.
