Новатерра. Часть 3. Ангел

... — И чтоб ты сдох! — подумал кто-то, оставшись наконец в блаженном одиночестве...

... А сирота, из-за которой разгорелся весь сегодняшний сыр-бор, не думала. Просто спала. Под действием убойного лекарства...

...А гетману приснился ласковый щенок. С огромными болтающимися ушами, что теребили мягкой кисточкой по гетманской душе. 'Так ты вернулся, Саня? — спрашивал барбос. — Или 'наверное?'..

Кто знает, пёсик? Поживём — увидим. Конечно, если доживём!..

Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом,

Где с куполом синим не властно соперничать небо,

И ладана запах, как запах приютского хлеба,

Ударит меня и заплещется в сердце моем, —

Когда я вернусь... О, когда я вернусь!

Когда я вернусь, засвистят в феврале соловьи

Тот старый мотив — тот давнишний, забытый, запетый.

И я упаду, побежденный своею победой,

И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои!

Когда я вернусь... А когда я вернусь?!

(А. Галич)

Ареопаг станичных мудрецов

Двое за завтраком. Один (глубокомысленно):

— Наша жизнь похожа на чашку чая...

— Чем же это?!

— А хрен её знает, я ведь тебе не философ!

В бытность дочумной своей военной службы Александр Твердохлеб научился не только прыгать о парашютом, падать-отжиматься, копать яму, не копать её же и начищать пряжку ремня до степени блеска кошачьих гениталий, но усвоил также одно из главных правил организации трудового дня работника, не связанного по рукам и ногам непрерывным производственным процессом, — полуответственного чиновниѓка, менеджера по малопонятным вопросам, офицера тире командира-восѓпитателя: приходить на службу утром и уходить вечером нужно строго вовремя. Опаздывать нельзя — огульно обзовут пьянчугой. А вы думали кем, 'совой'? Да-да, сейчас!

Появляться раньше первых петухов тоже чревато: подчинённые обвинят в неумении приструнить жену, которая, дескать, манкирует супружескими обязанностями — проще говоря, баба не даёт, — что авторитета команѓдиру-начальнику-руководителю тоже не добавит. У нас ведь куда поѓчетнее быть хитрым, сильным и запойным дураком, чем слабохарактерѓным широколобым импотентом... Ты идиот! Если бы проводился чемпионат мира по идиотизму, ты занял бы второе место! А почему второе, дорогая? Потому, что ты — идиот!..

Ещё опаснее задерживаться вечером. Во-первых, тебя вполне может сыскать дурная работа. Она любит таѓких же, как сама. Умные-то разбежались! Во-вторых, начнут коситьѓся коллеги, подозревая тебя в карьеризме. Карьеристов обожают лишь бабушки из ток-шоу 'Я сама'. Дойду до ручки. Или до чужой постели. Что означает — сделаю сама себя!.. И третье: в чём тебя начнет подозревать контрразведка, лучше вообѓще не подозревать. Иначе сляжешь с подозрением на инсульт. На почѓве мании подозрительности в том, что жизнь не удалась...

Зато руководитель — он же, разумеется, и чей-то подчинённый, то бишь подконтрольный, — который появляется за пять минут до рёва заводских гудков, вплоть до вечернего 'отхода' волен делать всё, что ему заблагорассудится. К примеру, посетить 'вышестоящий штаб' (ЦК, горком, администрацию, правление, контору, министерство, головной офис и т.п.). Читай — опохмелиться. Или, допустим, 'убыть на объект': на дачу, в баню, на рыбалку, просто выспаться 'после вчерашнего'. Однако на рабочем месте за него всегда должен оставаться абсолютно умный, абсолютно трезвый и столь же абсолютно надёжный, лично преданный помощник. По фамилии Навсякий. Случай... Тогда начальство будет считать его деятельным работником, который не мозолит глаза, однако 'держит руку на пульсе', а подчинённые — умелым организатором, чуждым мелочной опеке и 'стоянию над душой'. Однако и о мере забывать не следует. Влетит — уволят. Завалит — уволят с треском. Завалит с треском — 'посодют'. Меру следует знать даже в пьянке. Иначе есть опасѓность недопить...

Правила этого Александр, даже будучи всевластным гетманом, придерживался неукоснительно. А сеѓгодня, 26 июня сего невеселого года, задержался без видимой для окружающих причины на целый час — после исполненного впечатлениями вечера и бурной ночи так сладко спалось на свежем воздухе! И так кисло поднималось. Так горько искалось домашнего животного и мобильную телефонную трубку...

Лохматый черномазый организм сыскался дрыхнущим по диагонали каморки охранника на первом этаже командирского дома, которую Богачёв упорно именоѓвал дворницкой. Оставшееся — очень небольшое! — место барбос любезно предоставил бодигарду Лёхе. Не менее дрыхнущему. А трубка ничтоже сумняшеся валялась рядом с Алькиным бокалом на газоне под балконом. И снилась ей 'трава, трава у дома, зеленая-зеленая трава'... Случись гроза, так полная труба приснилась бы той трубке! А что творилось с гетманским лицом — не передать даже великим и могучим русским матом. 'Старенький у нас начальник...', — вспомнился язвительный смешок болтуньи-паникерши Насти. Старенький... И бес, вон, так боднул в ребро — только держись! Сеѓгодня, кстати, кажется — не так чтоб очень сильно. После зубодробительных испанских 'процедур'... И впрямь клин лучше таким же клином вышибать, чем руганью и ссорами!..

Двести метров от дома до места несения службы дались гетману сродни марафонскому забегу. Руки дрожали, даже будучи рассованы по карманам для стабилизации в пространстве. Ноги болтались в движении, как разваренные спагетти. Взгляд плыл, упорно не желая цепляться за ту или иную объективную реальность. Столкнувшись в апартаменте лицом к лицу с Натальей Хуторской, гетман про себя взмолился: 'Только ни о чём не расспрашивай, просто поздоровайся и отвали!' Ага, не тут-то было!

— Доброе утро, Саныч! Хотя... — помощница присмотрелась к нему внимательнее. — Доброе — это явно не про тебя. Выглядишь как учебное пособие в питерском НИИ скорой помощи.

— Вот спасибо, — пряча глаза, огрызнулся гетман. — Экие мы добрые! Эвон как умеем подбодрить, привести царя-батюшку в тонус.

— За 'маленькой' сгонять? Это мы мигом! Только перегара не чувствуется, так, лёгкий аромат разве что... Что-нибудь случилось, Саня?

— Что-нибудь случилось...

Случилось то, что гетман сумел наконец зафиксировать взгляд на лице Хуторской, навёл, так сказать, резкость.

— ...Ничего особенного не случилось. Просто война у нас, если ты помнишь. Или не слыхала?

— Слыхала, что мы победили, — простодушно пожала плечами Наталья.

— Угу, все медали в копилке нашей сборной... — слова по-прежнему давались гетману с трудом. — Что нового?

— В смысле..?!

И тут гетмана прорвало:

— В коромысле! Натка, я не пойму, ты на самом деле тупишь или издеваешься надо мной!

Хуторская густо покраснела.

— Извините, господин полковник! Докладываю: звонил Богачёв — почему-то мне, а не напрямую вам...

Гетман догадывался, почему. Сверчки в траве не отвечали, а сам он не догадался просмотреть непринятые вызовы.

— ...сказал, сидит с Русиком Шайтаном и Клешнёй в Нижнереченске у корефанов, пока без толку, видимо, кинет кости до Батяни. Так и говорил, я не выдумываю. Звонил его высокопреподобие отец Максимилиан...

— В данном случае не удивляешься, почему звонил именно тебе? — примирительно улыбнувшись, спросил гетман.

Наталья тоже сделала попытку улыбнуться. Правда, тон её остался протокольным, а в глазах предательски блеснули слёзы.

— Говорит, пытался, но вы не отвечали.

Повторное обращение верной помощницы на 'вы' окончательно добило гетмана, которому и без того было стыдно за неоправданную резкость. Они ведь много лет изо дня в день подтрунивали друг над другом, и не вина Хуторской в том, что Полковник всея Руси с утра разобран по узлам и агрегатам. Не оборачиваясь — ручки вспомнят! — он потянулся к дверному замку, щёлкнул фиксатором, дабы обеспечить конфиденциальность, и крепко обнял подругу.

— Прости меня за грубость, солнышко! Я категорически неправ. Хочешь, на колени встану?

— Нет! — в сердцах воскликнула Наталья, звучно всхлипнув и оросив камуфляж гетмана двумя полноводными потоками горючих слёз. — Как нам тогда поцеловаться в знак окончательного примирения?

— Да, и впрямь незадача...

Гетман вздохнул, а про себя взмолился: 'Господи, избави меня от ЭТОго хотя бы на службе!'..

Окончательное примирение сослуживцев получилось долгим, чувственным, всеохватывающим (гетман за что только ни хватал податливого секретаря) и весьма проникновенным. Вернее, почти проникновенным. Очень скоро они принялись мириться на диване в гетманской комнате отдыха, и до полного проникновения оставались считанные секунды/миллиметры, когда мобильный бодро отыграл армянскую мелодию.

Наталья досадливо простонала. Гетман, не стесняясь её, грязно выругался. Точнее, демонстративно выругался, бурно ликуя в душе. И то ведь сказать, не хватало ему ещё с Нанкой проблемы полов! Конечно, за двенадцать лет эпохи Новатерры между ними всякое случалось, даже в новогорской бане как-то парились вдвоём, но 'проникновенного' интима чудом умудрились избежать и до сей поры оставались просто добрыми друзьями. Хотя, если честно, гетману порой, ох, как хотелось..!

Вот и сейчас, принимая своевременный несвоевременный вызов Даниляна, он с вожделением глядел, как Нанка, выгнув по-девичьи изящный стан, расчёсывает перед зеркалом разметавшиеся волосы.

— Слушаю тебя, брат-джан!

И думал при этом: 'Пожалуй, мы ещё полчасика здесь 'поработаем' наедине'...

— Привет, Саныч! Дело есть. Примешь?

Тьфу, блин!..

— А ты далеко? — с надеждой спросил гетман.

— Внизу, у оперативного. Сейчас поднимусь.

Тьфу-тьфу, блин-блин!..

— Близко? — не оборачиваясь, спросила подруга.

— К сожалению, да.

Александр обнял её со спины, Наталья, прикрыв глаза, откинула голову ему на плечо и прошептала:

— Приходи и завтра злым!

— Постараюсь...

Несколько секунд она помолчала.

— Постараешься... Может, и постараешься, только вряд ли получится.

— Ну, почему же?! Война, как правило, веселью не способствует.

— Это уж точно. Особенно — на семейном фронте. А там тебе предстоят баталии, да ещё какие!

— С чего ты взяла?!

— Чувствую...

Чьему веселью война точно не способствовала, так это Даниляна. Генеральный бунчужный ввалился в приёмную похожим на привидение из давно заброшенного замка — угрюмым, осунувшимся, бледным, небритым, в изодранном и насквозь пропылённом камуфляже. Хуторская успела отомкнуть фиксатор замка входной двери буквально за пару секунд до его появления. Не запалились!

— Здрассьте! — буркнул обоим Карапет и без сил развалился в кресле. — Наташка, налей чего-нибудь горячительного!

Хуторская недоумённо переглянулась с гетманом.

— Я бы рада, но царь-батюшка в военное время не дозволяет таких вольностей.

— Что, чай-кофе не дозволяет?!

— Ты же просил горячительного...

— А это разве прохладительные напитки?!

— Нана Ивановна, — вмешался гетман, — и вправду приготовь нам, пожалуйста, кофе. Карапету Робертовичу капни в чашку ликёра Vana Tallinn из моей заветной бутылочки, только об этом, ради всего святого, никому... Погоди! Как сгоношишь нам 'горячительного', отзвонись Ходжаеву, Коробицыну, Елизарову, Шаталину, Кучинскому и Шацу, оповести — в одиннадцать ровно ко мне на совещание.

Очередное совещание... Со стороны могло бы показаться, что мудрый въедливый руководитель и впрямь не убирает руку с пульса чуть прихворнувшего организма новоросской общины, вникает, помнит, замечает, направляет. Надоедает, разумеется. Но — что поделаешь? Война! Которой, кстати, при таком вожде если не завтра, так уже сегодня — полный коклюш!

Сам же Гетман всея Новороссии, хоть любил себя, любимого, касаемо харизматичности своей не обольщался ни на медный грош. И мазохистская идея совещания-с-устатку отнюдь не числилась в перспективных плаѓнах Главковерха, где был заранее расписан ход ведения беспроигрышной мировой войны, как не явилась и пассионарным озарением Великоѓго Вождя. Явилась клином. Которым нужно было вышибить и сегодняшний клин с Натальей, и вчерашний клин — испанский. Что, в свою очередь, вышиб предыдущий клин. Феерический. От слова 'фея'...

Наконец он удостоил Даниляна высочайшего внимания.

— Здорово, брат-джан! Ты не из гестаповских застенков?

— Из леса, глухт куным! — вздохнул Карапет, промокая лоб раритетной бумажной салфеткой. После утёр ею же губы и посоветовал гетману. — Тоже так сделай.

Гетман безропотно повторил его действия. На белоснежной салфетке зримо отпечаталась... помада.

— Хм!.. Вишенки кушал, — потупив бесстыжий взор, оправдался он первым, что пришло на ум.

— Да по мне хоть авокадо! Главное, перед Линкой не спались... А теперь самое главное: час назад шеф этот, я его маму тоже е&ал, на связь вышел.

— Это же хорошо...

— Чё хорошо, его рот тоже..?! В эфире продержался две с половиной секунды, сказал 'вариант-пять' и отрубился, шени-з дэдамотх! — к русским и армянским ругательствам в речи Карапета добавились грузинские выражения крайнего недовольства. — Два слова, вайез цецес! Ни позывных, ни ответа, нич-чё ва-аще! Абонент явно сидел на дежурном приёме. Запеленговать, конечно, не успели. Одно могу сказать: передатчик находился в секторе от строго на юг до строго на запад.

— Девяносто градусов по окружности горизонта, — безрадостно пробормотал гетман. — Восемь морских румбов или четыре метеорологических.

— Хрен его знает, я не моряк и не синоптик. Только погоду раньше всегда смотрел. Помнишь, какие там тёлки были?! Это, блин, ваѓ-аще!..

— Робертыч!

— Чё? А-а, да-да, не отвлекаюсь... Если предположить дальность работы его станции с антенной, скажем, 'направленный луч' грубо за пятьдесят-шестьдесят километѓров, можешь на досуге высчитать площадь сектора.

— Так... два пишем... семь на ум пошло... четыре на глупость... это будет... — гетман поче-сал затылок гетман. — Это будет дивизия в цепи прочесывания, не меньше. Знать бы ещё, это он передавал или ему... Хотя, если судить по тексту, это был именно он, отдал команду (генеральный бунчужный согласно кивѓнул). Не нашему ли псевдо-Мутному в станице?

— Вряд ли, — поморщился Карапет. — Передавал издалека, сигнал мы принимали через усилитель, обычная УКВ-переноска со стандартной антенной его бы не взяла никак. Тем более что сидели мы километѓрах в шести от станицы, к тому же на высотке.

— Уже легче, — гетман закурил и поразился: первую за день сигаѓрету! дожили! — С одной стороны, легче, а с другой... Шефуля жив-здоров — это раз. Кому-то отдаёт команды, значит, силы, помимо трошинских, остались — это два...

— ...Раз команда вообще проследовала, — продолжил гетман уже перед собравшимися избранными, — значит, намерен действовать и дальше — это три.

— Если только, — предположил войсковой атаман Ходжаев, — 'вариант-пять' не означает полного свёртывания операции.

— Вряд ли, Алишер Садыкович, — донеслось из-за густых клубов дыма — гетман ударным темпом навёрстывал упущенное. — Позволю себе несколько наблюдений и выводов по ним. Кстати, не обязательно верных. Пленные боевики показали, что Трошин, на проѓтяжении многих лет после Чумы кочуя практически по всей Европейѓской части России, создал путём индивидуального подбора людей крепкую боевую дружину, повязал бойцов исламской верой, собственной жестокой волей и достаточно высокой внутренней справедливостью. Получилась своего рода закрытая каста, внутри которой каждый — друг, товарищ и брат, а вовне — враг всему и вся. Занималась друѓжина — банда, секта, армия, как угодно — банальным разбоем, ничего из ряда вон по нынешним временам. Внезапно прошлой осенью она расѓкалывается, из трёх сотен дружинников с Трошиным остаются лишь несколько десятков самых подготовленных и верных. Они намертво оседают в пустынной местности, невесть откуда получают бессчётное количество оружия, боеприпасов, снаряжения, всяческого имущества и, ни в чём уже особо не нуждаясь, развёртывают интенсивную боевую подѓготовку. Своих целей и каналов снабжения Трошин ни перед кем не раскрывает — возможно, лишь перед 'лесным братом', тем самым инструктором и ближайшим помощѓником, погибшим в стычке с охотниками и геологами. Зато объявѓляет бойцам, что им предстоит настоящая военная кампания, схватка с умелым и опасным противником, то бишь с нами. Победа же способна принести им неслыханные дивиденды, такие блага, о коих они даже помыслить не могут... Началу боевых действий в зоне нашей дислокаѓции предшествовала длительная, почти двухмесячная тщательная разведка путей, объектов, службы войск, организации повсеѓдневной жизнедеятельности новоросской общины. При столь серьёзной подготовке, Алишер Садыкович, операции из-за первых потерь не сворачиваются.