Говорят, в базе так было всегда, с момента ее основания. Моряки, возвращающиеся ночью со службы, постучав в окошко пекарни, неизменно получали кирпич свежего хлеба.
Несколько лет спустя, уже будучи офицером и вернувшись из очередной автономки, я шел ночью по тому же маршруту. Остановился у знакомого окошка и постучал.
Через пару секунд на подоконнике лежал горячий кирпич, как тогда, когда я был старшиной.
Только не было рядом тех ребят, друзей моей юности.
Помнят ли они тот хлеб?
Я думаю, помнят...
"В пучине".
Июнь. В Северодвинске небывало теплое лето, цветет сирень, а мы снова уходим в море. Предстоит очередной этап испытаний — глубоководное погружение. Оно обязательно для каждой новой лодки. А наша "букашка" самая новая и ход ее испытаний курируется высшими чинами из Москвы. На борту уже побывали будущие маршалы Устинов с Куликовым, а также главком ВМФ с целой свитой адмиралов. Это здорово подняло боевой дух команды, и мы готовы "нырнуть" хоть в преисподнюю.
В заданный полигон приходим ночью, тихой и светлой как день, в сопровождении маячащего на горизонте эсминца. Через некоторое время швартовную команду выгоняют наверх, и мы готовим надстройку к погружению. Проверяем на отрыв спасательные буи, опускаем и заваливаем в надстройку кнехты и "утки", задраиваем и стопорим люки вьюшек.
Затем, по приказу с мостика, покидаем надстройку, спускаемся вниз и разбегаемся по боевым постам.
Вслед за этим на корабле объявляется тревога и следует команда: "По местам стоять, к погружению!". В трубопроводах шипит гидравлика, чмокают клапаны аварийных захлопок, и в балластные цистерны с ревом врывается вода. Крейсер вздрагивает, на секунду замирает, и палуба уходит из-под ног.
— Глубина двести метров, осмотреться в отсеках! — раздается через несколько минут из "каштана", и мы обследуем свой торпедный.
Нас в нем четверо: командир боевой части капитан-лейтенант Сергей Ильич Мыльников, старшина команды Олег Ксенженко и два старших спеца — Саша Порубов и я.
— Первый осмотрен, замечаний нет. Глубина двести метров! — получив от нас доклады, наклоняется к "каштану" Мыльников.
— Есть первый! — мигает лампочка и гаснет.
Затем крейсер погружается еще на двести метров, в отсеке становится значительно прохладней и стрелка глубиномера замирает на отметке 400. Это наша рабочая глубина, на которой мы бывали не раз.
Достичь же следует предельной, а именно, шестисот метров. На такую глубину рассчитан прочный корпус нашего ракетоносца. Теоретически. И нам следует это проверить на практике.
Наконец из центрального поступает долгожданная команда, стрелка на глубиномере вновь оживает и медленно ползет вправо. Мы замираем и выжидательно на нее пялимся. В отсеке становится еще холодней, на подволоке, нижней крышке входного люка и переборке возникают капли конденсата, и слышится едва уловимое потрескивание корпуса.
Ощущение не из приятных. Мы тихо перемещаемся по отсеку, чутко прислушиваясь к забортным шумам и внимательно осматривая торпедные аппараты, входной и торпедопогрузочный люки, а также забортную арматуру. Пока вроде все в порядке.
Внезапно мертвую тишину нарушают непонятные шорохи у кормовой переборки. Там стоит герметично запаянная банка с сухарями, и звуки доносятся из нее. Ксенженко берет банку и, поднеся к уху, прислушивается.
— Прыгают, — округлив глаза, бормочет он. Мы тоже удивленно взираем на банку, не понимая природы столь необычного явления.
— Наверное, от вакуума, — поразмыслив, констатирует Сергей Ильич. Потом он приказывает нам с Порубовым обследовать среднюю палубу, и мы спускаемся вниз. Пока мичман осматривает выгородку компрессора, я отдраиваю дверь командирского гальюна и проверяю запорную арматуру. Однако выйти назад не получается — полуоткрытую дверь клинит, и вылезти обратно не удается.
— Саня!— зову я мичмана, пытаясь протиснуться наружу. Помоги.
Но не тут-то было. Массивную дверь намертво притерло к комингсу и сколько мы не корячимся, она ни на миллиметр не подается.
— Ладно, сиди пока тут, — утирает со лба пот Порубов, — я скажу нашим.
Делать нечего, я усаживаюсь на мельхиоровый стульчак и жду.
А корабль, между тем, погружается до нужной отметки, о чем я слышу из "каштана" средней палубы и напряженно замираю. Потом, около часа, он идет на этой глубине, и я изрядно мерзну в тесном помещении.
Наконец мы подвсплываем, давление на корпус уменьшается, и общими усилиями меня извлекают наружу.
— Ну, вот и порядок, — бормочет Ксенженко, с усилием задраивая дверь. Здорово, однако, ее обжало.
Потом следует команда "По местам стоять к всплытию!", в балластные цистерны с ревом врывается воздух и, пронзая толщу воды, крейсер устремляется к поверхности.
Чуть позже мы стоим в полумраке мокрой рубки у выдвижных, дымим сигаретами и молчим. Снизу видны сапоги стоящих на мостике рулевого с помощником и клочок голубого неба. Хорошо...
"Караул".
— Ну что, Все всем понятно? — обводит нас взглядом лейтенант закончив инструктаж.
— Понятно, — отвечаем мы вразнобой и киваем головами.
— Тогда вперед и с песнями, — встает он из-за стола и первым выходит из каюты.
Поддергивая на плечах автоматы и оправляя подсумки, мы топаем по длинному коридору финской плавказармы вслед за лейтенантом, поднимаемся на верхнюю палубу и сбегаем по крутому трапу на причал.
Затем разбираемся попарно и направляемся к выходу из рабочей зоны.
Нас десять человек и под начальством лейтенанта мы заступаем в караул. Мероприятие это на флоте, прямо скажу, тягомотное и нелюбимое. Но что делать, выбирать не приходится.
Миновав стоящие у заснеженных пирсов лодки, мы подходим к КПП, лейтенант предъявляет пропуск, и нас выпускают наружу.
Сразу же за решетчатыми воротами, с традиционными якорями на них, хорошо накатанная заледенелая дорога, проложенная между двумя сопками. Она ведет в жилой городок, где живут семьи офицеров и мичманов, а также всевозможные гражданские спецы из различных закрытых НИИ и "почтовых ящиков".
Пройдя по дороге с километр, мы сворачиваем вправо, на тянущуюся по склону протоптанную в снегу тропу, и, пыхтя, карабкаемся вверх. Сразу же за ним, на обширной площадке, стоит одноэтажный домик комендатуры, с расположенным перед ним плацем, а метрах в ста дальше, за высоким глухим забором, над которым торчит караульная вышка, утопает в снегу гарнизонная гауптвахта, или как мы ее называем "губа". Там нам и предстоит нести караул.
Для начала лейтенант, фамилия которого Туровер, заводит всех в комендатуру и, пока мы пялимся на висящие на стенах плакаты, с намалеванными на них дубоватого вида матросами, выполняющими строевые приемы, исчезает за обитой клеенкой дверью. На ней медная табличка "комендант".
Через несколько минут Туровер выходит вместе с красномордым прапорщиком, и нас выстраивают вдоль одной из стен.
— Т-э-экс, — встав перед строем и заложив руки за спину, цедит прапор, обводя нас тяжелым взглядом. А тут как я погляжу у меня знакомцы. Ты!, — указывает он пальцем на стоящего рядом со мной Федю Гарифулина.
— Старший матрос Гарифулин! — вякает Федя.
— Сидел у нас?
— Точно так, сидел, товарищ прапорщик.
— Ну-ну, — хмыкает прапор. — Глядишь, еще посажу.
Потом, неспешно расхаживая вдоль строя, он долго и нудно бубнит о наших обязанностях при несении караульной службы.
Прапора зовут Чичкарев, он начальник гауптвахты и весьма известная в гарнизоне личность. Эту известность прапорщик заслужил небывалым рвением по службе, фанатичной любовью к уставу и непримиримой борьбой со всякого рода разгильдяями из числа моряков и солдат стройбата. С раннего утра до обеда он "метал громы и молнии" на гауптвахте, а во второй половине дня охотился в гарнизоне на флотских "самоходчиков" и "партизан" — так звали стройбатовцев.
Те платили начальнику взаимной "любовью" и по мере сил учиняли Чичкареву всяческие пакости.
Несколько лет назад, когда ретивый прапор темной ночью возвращался домой, из подъезда дома, который возводили на окраине жилого городка стройбатовцы, раздался истошный женский крик "Помогите, насилуют!". Чичкарев ринулся туда и получил чем-то тяжелым по кумполу. Спасли прапора зимняя шапка и случившийся неподалеку патруль, который доставил его в больницу.
Однако, оклемавшись, должных выводов для себя прапор не сделал и стал отлавливать нарушителей с двойным рвением. Это не замедлило сказаться, и прошлой весной из Мурманска Чичкареву пришла телеграмма "Мишаня встречай 3 мая 17.00. Поезд Ленинград-Москва, вагон 9. Твоя Дуся".
Выпросив у коменданта "УАЗ", Мишаня, так звали прапора, ломанулся в Мурманск, встречать жену, которая действительно гостила в Ленинграде, и у искомого вагона попал в объятия нескольких флотских "дембелей", бывших своих клиентов, которые и отправили ту телеграмму. О чем они беседовали неизвестно, но после встречи поборник устава оказался в госпитале.
Это несколько поумерило его пыл, но Чичкарев по-прежнему исправно нес свою нелегкую службу.
— Ну что, понЯли?! — грозно вопрошает прапор, завершив инструктаж и обводит глазами строй.
— Так точно, товарищ прапорщик! — дружно отвечаем мы.
— Ну, то-то же, — угрюмо бормочет он и оборачивается к лейтенанту.
После этого нас отпускают перекурить и, выйдя наружу, мы дымим сигаретами у вкопанного в землю обреза. А к комендатуре топают еще десяток моряков с двумя офицерами и мичманом. Мы с завистью поглядываем на них. Счастливчикам светит патруль в жилом городке. Увольнений в гарнизоне нет и поглазеть на почти гражданскую жизнь удовольствие не из последних.
Потом всех выстраивают на плацу, появляется помощник коменданта — шустрый пожилой майор и начинается развод. Чуть позже, тройки патрулей с красными повязками на рукавах, чинно шествуют в сторону вечерних огней городка, а мы, скрипя сапогами по снегу, спускаемся к гауптвахте.
У врезанной в ограду глухой калитки, над которой на вышке торчит часовой, Туровер давит на кнопку, изнутри щелкает замок, и мы входим во двор. Он просторный, с расположенным напротив ограды одноэтажным каменным зданием, на фасадной стене которого несколько зарешеченных окошек и три обитых железом двери.
Лейтенант открывает крайнюю, и мы заходим в прокуренное помещение. Это караулка, или место, где отдыхают так называемые "подсменные", то есть сменившиеся с постов моряки. В ней, за обшарпанным столом, сидит старший лейтенант в шапке и кителе что-то записывающий в журнал, а на лавке у стены клюет носом старшина. Из второй, смежной комнаты, доносится разноголосый храп.
— Что-то вы долго, — бурчит старлей и протягивает нашему лейтенанту руку. Потом происходит смена постов, и мы остаемся одни.
Нам с Витькой Допиро и Славкой Гордеевым выпало стоять на вышке, а другим охранять сидящих в камерах и выводить их на работы. Режим несения службы четыре через восемь. То — есть, четыре часа бдишь, четыре тупо сидишь в караулке подсменным и еще четыре дрыхнешь на нарах.
Моя смена самая хреновая — с нуля до четырех, и зовется "собакой". Когда Туровер, оставив за себя Жору Юркина, уходит навестить сидящих здесь офицеров, а ребята "по тихому" начинают перебрасываться в прихваченные с собой карты, я решаю для общего развития обозреть то, что предстоит охранять.
Выйдя на улицу и перебросившись несколькими словами со стоящим на вышке Витькой, топаю вдоль здания и открываю находящуюся в его середине массивную дверь. За ней длинный коридор, с расположенными по обеим сторонам камерами, освещенный тусклым светом забранных в металлические сетки фонарей. Воздух сырой и спертый, с резким запахом хлорки и застарелого табачного дыма. По коридору, набросив на плечо ремень автомата, понуро расхаживает Серега Чибисов. При моем появлении он оживляется и, подойдя вплотную, шепчет — "курево есть? Пацаны просят".
Я молча протягиваю ему пачку "Примы".
— Чего пришел? — интересуется приятель. Дрых бы лучше.
— Да так, взглянуть, для общего развития.
— А чего тут глядеть, губа как губа, — ухмыляется Серега и сует в зарешеченное окошко одной из камер несколько сигарет.
— Спасибо, кореша, — бубнят оттуда.
— Тут с нашей дивизии сидят, — сообщает мне Серега, — за самоход и драку. А вон там, в седьмой, — кивает он головой назад — "партизан" в одиночке. У "сундука" бабу трахнул.
— Ну да? — не верю я. — Травишь.
— Точно тебе говорю, — наклоняется ко мне приятель. — Сундук пригласил его домой батарею поменять, потом они втроем "шила" вмазали, и хозяин отрубился. А партизан сгреб бабу и трахнул.
— А может она сама дала?
— Не, — вертит головой Серега. — У партизана вся морда покарябана.
Потом он снова начинает расхаживать по коридору, а я заглядываю в небольшую комнату с открытой дверью, расположенную в конце. Это что-то вроде пищеблока. Посредине длинный стол со скамейками, рядом с ним, на стеллаже, несколько армейских термосов для переноски пищи, а на стене полки, с алюминиевыми мисками, кружками и ложками на подносе. Напротив пищеблока, в узком сыром отсеке, умывальник на пять кранов и гальюн, в котором шумит вода и пищат крысы. Короче, место невеселое.
Вернувшись назад, я снимаю с вешалки шинель и, укрывшись ею, заваливаюсь на топчан в комнате отдыха, где уже кемарят несколько караульных.
Незадолго до полуночи нас будит разводящий — Жора Юркин. Ребята натягивают на себя шинели, а я валенки и тулуп. Затем, прихватив автоматы, мы все вместе выходим на улицу. На дворе мороз за двадцать, но тихо.
— На пост, — бурчит мне Жора, когда мы подходим к вышке, и я тяжело карабкаюсь по крутому деревянному трапу наверх. Там, с ноги на ногу нетерпеливо переминается Допиро. В своих валенках и тулупе с поднятым воротником, он чем-то похож на деда Мороза.
— П— пост сдал, — цокает он зубами, над которыми топорщатся заиндевелые усы.
— Пост принял, — говорю я в ответ, и Витька спускается вниз. Потом смена уходит, и я остаюсь один.
Для начала опускаю уши шапки и притопываю валенками. Ничего, пока вроде тепло.
Потом обхожу узкий периметр площадки и озираю окрестности. Территория гауптвахты ярко освещена прожекторами, укрепленными на угловых столбах ограды. В одном из окон комендатуры тоже мерцает свет. Там сидит дежурный по гарнизону. А дальше снежное безмолвие сопок, которые волнами уходят к горизонту.
Слева, со стороны залива, дважды доносится тоскливый вой сирены — какая — то лодка возвращается с моря. А справа, на проложенном в скалах серпантине, изредка мелькают огоньки проходящих по нему "кразов". Где-то там "партизаны" долбят секретное подземное укрытие для наших лодок.
На крыльце комендатуры внезапно вспыхивает блик света и из дверей появляются несколько фигур. Это сменившиеся до утра патрули. Скрипя ботинками по снегу и весело переговариваясь, они направляются в сторону базы.
Я с зависть провожаю их взглядом и сплевываю вниз. Потом поддергиваю на плече автомат и меряю шагами тесное пространство вышки.
