Автобус свернул на тихую улицу, застроенную жилыми домами: я узнал начало большого фабричного района и тепло, с оттенком ностальгии улыбнулся ему в окно. Все здесь было, как в местах моего детства, разве что дома стояли более новые, из серого кирпича, на равном расстоянии друг от друга. Дом — двор — дом — двор, отличный геометрический порядок.
Мне нравились эти новые районы, от рождения имеющие душу: аккуратные кирпичные здания, сами напоминающие поставленные на ребро кирпичики, по три подъезда в каждом, раскрашенные в радугу детские площадки из сваренных металлических труб, квадратные клумбы, зеленые скамейки, стеклянные магазинчики "Продторга" и "профильные" лавки Потребительского союза, кубические школы с огромными светлыми окнами, нетронутые старые деревья во дворах, яркие белые фонари. Эти районы — мои ровесники, их начали строить буквально за месяц до моего рождения. В них многовато железа, зато мало общих квартир и везде газовые плиты и водяные колонки новой модели — с автоматическим поджигом. Сколько ордеров в такие дома прошло через мою контору! Мне ли не знать.
Я сидел у автобусного окна и смотрел, как идут с дневной смены молодые работницы: недавно для женщин ввели комбинезоны, и девчонки шагали в этих синих, еще не полинявших от стирки обновках, смеясь и разговаривая во весь голос. Одна показалась мне похожей на Хилю: она шла под руку с подругой, размахивая брезентовой сумкой, и что-то рассказывала, улыбаясь ровными зубами, такими же белыми, как косынка на голове. Я помахал ей — не заметила. Разве такие девушки обращают внимание на проезжающие мимо автобусы?.. Ее жизнь проста: восемь часов за станком (с перерывом на обед, конечно), фабричный клуб с лекциями и фильмами, обязательный женский кружок или спортивная секция, библиотека, общежитие (или даже квартира, если она еще живет с родителями), подружки, танцы вечером, хороший парень с той же фабрики... У нее ясный взгляд и столь же ясное, незамутненное будущее. А автобус, из окна которого кому-то вздумалось ей помахать — это всего лишь деталь окружающего мира, на которую некогда обращать внимание.
Жилой район кончился, и мы выехали к старому химическому комбинату со строгим забором, квадратной стеклянной проходной и, словно в противовес этому застывшему ледяному аквариуму, витиевато-круглым, изящным, сплошь витражным клубным шатром с отдельно стоящей афишной тумбой. Тут было безлюдно, у "химиков" свое расписание смен, и лишь двое рабочих в зеленых спецовках с белыми буквами на спине "АЗОТ" делали пейзаж обитаемым.
За комбинатом потянулся жилой квартал, тут я и вышел.
— Отсутствует, — сказали мне в жилищной конторе. — Выбыл шесть лет назад на новое место жительства.
— А куда — не подскажете? — я заискивающе улыбнулся женщине, сидящей за деревянным барьером.
— Не положено, — она поджала губы. — Такие данные не сообщаются.
— Знаю, — кивнул я, — сам работаю в жилищной конторе, бухгалтером. Но я его сын. Мне очень надо с ним увидеться.
Конечно, проще было попросить "папу", но я не был уверен, что ему понравятся такие расспросы.
— Сын? — служащая поправила очки. — Как же вы не знаете, где ваш отец?
— Моя мать давно замужем за другим человеком. И меня даже усыновили.
Она сурово посмотрела на меня:
— Не могу вам помочь. К сожалению — не имею права. Можете поговорить с его соседями. Или сделайте официальный запрос через свою контору...
— А в домкоме? Они имеют право со мной разговаривать?
— Если только частным порядком... — женщина неуверенно пожала плечами. — Не знаю.
Впрочем, домком тоже не помог. На всякий случай, почти ни на что не надеясь, я позвонил (два раза) в квартиру, номер которой был указан в записке. Будь что будет. Может, соседи помогут...
Открыла мне жизнерадостная женщина лет тридцати пяти с нереально огромным, расползающимся во все стороны животом, одетая в пестрый ситцевый балахон и коротко обрезанные валенки.
— Здрасьте! — она осветила меня улыбкой, глядя веселыми синими глазами в тонкой сеточке морщинок. — А вы с комбината?..
— Добрый день... Видите ли, я разыскиваю отца... — мои глаза помимо воли сползали на ее неправдоподобный живот. — Он жил тут шесть лет назад. Наверное, даже в вашей комнате.
— Да? — обрадовалась она. — Ну, так проходите! Сейчас разберемся!..
Просторная квартира на восемь комнат оказалась уютной, из кухни плыл аппетитный запах пирогов с капустой, в ванной кто-то пел за стиркой, а в коридоре возились с игрушечным грузовиком трое ясноглазых детей в одинаковых штанишках с лямками.
— Мои! — гордо заявила беременная, кивнув на хохочущих ребятишек. — Пополняю, так сказать, ряды защитников. Представляете — одни мальчики. Теперь бы дочку... — она засмеялась. — Проходите, вот сюда... Вас как звать?
— Эрик, — я мимоходом потрепал одного из ее сыновей по макушке. — А моего отца — Глеб. Не помните? У меня фотография с собой.
Мы вошли в большую квадратную комнату со странными обоями: много-много разноцветных бабочек на белом фоне, и женщина усадила меня на круглый стол. Видно, стоять ей было тяжело, слишком уж большой вес давил на худые ноги и тонкие руки, которыми она уперлась в крышку стола для устойчивости.
— Обои какие интересные, — заметил я, озираясь.
— Да, — женщина поморгала, улыбнулась. — Муж мой — немного художник. Взял и стены разрисовал. Никакие это не обои. Но красиво. Хотите чаю?..
Я кивнул. Женщина ("Лада", — представилась она) пошла ставить чайник, и из коридора донеслось: "Кто знает адрес прежнего жильца, Глеба? Его сын пришел. Эй, что, вымерли все?!". У нее был очень звонкий голос, и я подумал, что когда-то, возможно, она пела в хоре.
Отозвался кто-то хриплый, кашляющий: "Какой Глеб? Которого жена бросила?..". "Не знаю! — уже издалека, из кухни, должно быть, крикнула Лада. — Может быть. Он раньше в нашей комнате жил, ну, вспомни!". "Как же... — сказал хриплый. — Так ведь он теперь лечится — в Санитарном поселке он". "Ты не путаешь? — голос Лады приблизился. — Что ты такое говоришь?.. У него сын знаешь, какой приличный? В галстуке!". Хриплый засмеялся: "Ну и что, что сын?.. Ты же меня не про сына, а про отца спрашиваешь".
Лада вернулась, с сомнением глянула на меня поверх своего живота, покачала головой:
— Тут сосед говорит, что папа ваш в Санитарном поселке... Ну, не знаю. Может, правда... Хотя, сосед мой, — она заговорила шепотом, — похоже, и сам оттуда. Пил, говорят. Так что ему веры особой нет.
— А где это? — я привстал.
Женщина сложила на груди сухие, оплетенные венами руки:
— Сядете на автобус и доедете до конца. Как сойдете, сразу за остановкой будут поля аэрации. А за ними увидите песчаные такие холмы, много-много, высокие, с пятиэтажный дом. Туда и идите, там дорога есть. Только пешком надо, автобус дальше не едет. А может, и подвезут, там грузовики иногда проезжают...
— А дальше?
— Не знаю — дальше, — Лада вздохнула. — Я только указатель видела: "Санитарный поселок — 5 километров". Знаете, мерзкое там какое-то место, у меня даже настроение испортилось.
В дверь постучали, и просунулась голова соседа, беззубого старика с гладкой малиновой плешью, окруженной венчиком белесого пуха:
— Это ты — сын, что ли?.. — он придирчиво оглядел мой костюм. — И правда, не скажешь... А папаша твой — там. Это точно. Последний год пил до желтых чертиков, смотреть жутко было. Налижется, бывало, и воет, воет... как собака прямо.
Ладу передернуло, и она укоризненно покачала головой:
— Ну, что ты тут такое рассказываешь? Кто тут выл? Я слышала, несчастье у него было какое-то, но это же не значит...
— Выл, выл, — убежденно сказал старик. — А то я не знаю, как воют. Ты, дружок, съезди к нему, навести. Все какая-то радость. Он там, похоже, насовсем.
— Обязательно, — я встал. — Спасибо.
— А чай? — расстроилась женщина.
— Да я хотел успеть сегодня...
— Это же недолго! Я пирожки пекла... — она слабо улыбнулась.
Пирожки вдруг напомнили мне о детстве: мама тоже любила печь, и густой, сытный, теплый запах всегда будил меня по воскресеньям.
— Хорошо. Уговорили, — я развел руками.
— У меня к вам дело есть, — вежливо вытеснив старика, женщина снова двинулась в коридор. — Не уходите, хорошо?
— ... Муж у меня в гараже работает, — тихонько рассказала она пять минут спустя, когда мы уселись пить чай и плотно прикрыли дверь. — У них болтают, что из Санитарного сбежал недавно один. Угнал машину, человека монтировкой ударил по голове... Вы бы не ходили туда просто так, друзей бы взяли. Того — который сбежал — не поймали еще.
Я кивнул, пытаясь разгадать значение ее взгляда, но женщина упорно отводила глаза.
— Лада, вы еще что-то сказать хотите?
— Да я не знаю, — она махнула рукой, — может, ерунда... Говорят, женщину он какую-то ищет. Я и подумала... Да это так, внутренний голос, — Лада засмеялась. — Не слушайте особенно, мало ли что беременной в голову придет.
... До последнего — буквально до последнего момента я надеялся, что это все-таки ошибка. Человеку свойственно утешать себя, в худшее верить никому не хочется, поэтому, шагая по пыльной грунтовой дороге к далеким, четким на фоне неба горам песка, я думал: нет, мой отец не может быть алкоголиком или сумасшедшим. Все, что угодно, только не это. Да и с чего бы? Подумаешь, жена бросила... Тысячи женщин отказываются продлевать брак, кого этим удивишь? Неприятно, конечно, и на мужчину-"непродленку" некоторые смотрят косо, но спиваться из-за этого...
Место, в которое привез меня автобус, было до странности пустынно: одинокая будка конечной остановки, кособокий неработающий магазинчик с покосившейся вывеской "Продукты", последняя городская водонапорная башня, а дальше, через пустые черные поля — только линии электропередач, застывшие распятыми великанами, да темный гребень песчаных куч вдалеке. Ни звука, ни движения. Полынь качается вдоль дороги, гудят провода, ветер напевает песенку. Я постоял и пошел, сунув руки в карманы. В конце концов, любое знание лучше незнания...
Пять километров до Санитарного поселка отняли у меня час с лишним: идти все время приходилось немного в гору, и я быстро устал и вспотел в своем тонком шерстяном костюме. Ни один грузовик не обогнал меня и ни один не проехал навстречу, лишь неприкаянная бродячая собака пробежала, вывалив язык и мерно виляя хвостом, похожим на пыльную метелку.
Поля, наконец, кончились, и у подножия первой песчаной горы я миновал ржавый шлагбаум с заброшенной сторожевой будкой и строгой табличкой "Проход запрещен". Если тут и велись какие-то работы, они прекратились много лет назад, даже следы человеческие совсем стерлись от времени. Остался только слежавшийся, проросший травой и деревцами песок, дорога, ржавый остов экскаватора да пара валяющихся на боку вагонеток, присыпанных строительным мусором.
Я шел по дну ущелья, образованного высоченными, под небо, горами песка, и думал с отстраненностью зрителя, что сбежавший из поселка алкоголик, если он прячется здесь, может в любой момент на меня напасть, и никто об этом не узнает. Солнце садилось, подсвечивая снизу небосвод, как витрину магазина. Над песком, в чистой синеве, уже возник едва заметный тонкий месяц, подуло прохладой, запахло неожиданно свежестью. Есть что-то трогательное в летних вечерах, какая-то беззащитная красота, и неважно, где все это застает тебя — ты все равно не можешь остаться равнодушным.
Равнодушен я только к женщинам. Природа же не перестает меня волновать, словно душа сама возмещает недостаток чувств. Животных люблю, лес, закаты. Море видел — и опьянел от ровного прибоя с белыми барашками на волнах. Впервые очутился в краю вулканов — и целый день бродил среди пятен многоцветной почвы, прислушиваясь к глубинному живому гулу и прикладывая ладонь к земле, чтобы ощутить дрожь. А один раз, мальчишкой еще, не удержался, побежал по волнуемому ветром лугу, упал в мягкую шелковую траву и покатился, задыхаясь от восторга...
Санитарный поселок оказался запертым песчаными горами со всех сторон. Песок уже отрезал его от солнца: тут наступил синий вечер, зажигались фонари, бродили среди длинных одноэтажных бараков люди в одинаковых темных робах, прогуливалась вдоль сетчатого забора охрана. Встревоженный солдат замахал руками в ответ на мои расспросы: "Что вы, товарищ, сейчас посещений нет!", позвал старшего, тучного прапорщика с отвислым подбородком. Тот оценил мой приличный, хотя и измученный вид, угрюмо буркнул: "Я их фамилий не знаю, они под номерами все", посмотрел на протянутую свадебную фотографию: "М-да, лицо знакомое... Что, правда — отец ваш?..". Посовещались, оглядываясь на меня.
— Это же 113, бригадир, — заглянул через их плечи низенький солдатик в замызганной пилотке. — Сегодня только с ним ругался.
Мне велели:
— Ждите. На пять минут позовем. А вообще посещения у нас только по воскресеньям с пяти до семи вечера — запомните на будущее.
Я вздохнул с облегчением и стал ждать, бродя под фонарем у деревянной будки КПП. Мелькнула мысль: "Хорошо, хоть не он сбежал. А то где бы я его разыскивал?..". Нельзя сказать, что я волновался. Но чувство какое-то, томительное, неловкое, все же было, и оно не давало мне расслабиться.
— Эй, товарищ! — позвал голос.
Я обернулся, готовя улыбку, и застыл. На меня, держась за сетку ограды, вложив аккуратно пальцы в ячейки этой сетки, смотрел подслеповатыми глазами худой, почти истощенный мужчина лет пятидесяти, узнать в котором человека с фотографии было почти невозможно, настолько он изменился.
— Эрик? — неуверенно сказал он.
— Да, — я подошел, сглатывая сразу пересохшим горлом. — А вы и есть мой отец?
— Ну, можно сказать... — мужчина едва улыбнулся. — А чего ты приехал?
— Познакомиться, — я вдруг спохватился, что не привез ему никакого гостинца, даже плитки шоколада, и почувствовал прилив стыда. — Вы простите, я даже не знал, что вас найду... Не захватил ничего...
— Да ладно, — он переступил с ноги на ногу, глядя на меня почти заискивающе. — А как там мама?
— Мама нормально. Папа мой... ну, я хотел сказать, отчим — он старший дознаватель. Мама тоже в Управлении Дознания работает, в бюро пропусков. В служебном доме живем... Я вот жениться собрался.
— Она здорова? Как она вообще? — отца, похоже, мои дела совсем не волновали. — Он ее не обижает?..
— Да нет, у них любовь — второй раз брак продлили.
— Правда? Вот хорошо... — он облизнул губы. — А... это не она тебя прислала? Нет?.. Она обо мне не спрашивала?
— Не спрашивала.
Человек за оградой сник:
— Ну, понятно... А я уж тут... и письмо послать пробовал, и человека одного попросил ее найти... все без толку.
— Вы ее до сих пор любите?
— До сих пор? — он хмыкнул. — А что, сто лет прошло? Мы разошлись — тебе четыре было. Даже ты еще помнишь, как мы с ней жили. Или не помнишь?.. Я ее всегда буду любить. У нас в роду это у всех, как проклятие... — отец замолчал, морща лоб.
— Что — "это"? — я вдруг почувствовал озноб, словно кто-то обдул меня сзади ледяным воздухом.
