Эпилог

— Да, Женя, а куртку мою ты не упаковала? Я её к зимним положил.

— Какую куртку? — не поняла Женя. — Эркин?

— Ну, мою старую. Ещё оттуда, — он мотнул головой, указывая куда-то за стену, — привезли.

— Зачем?!

— Я в ней на мужскую подёнку ходить буду, — очень серьёзно ответил Эркин.

Женя замерла с открытым ртом, задохнувшись от возмущения, а Эркин, будто не замечая её состояния, отхлебнул чая, взял из вазочки печенье и пояснил:

— Ну там, дрова попилить и поколоть, забор поставить... Всё приработок.

И мгновенно вывернулся из-за стола, вскочил и обнял, обхватил Женю, прижав её к себе и целуя в глаза, щёки, раскрытый для крика рот.

— Женя, милая, ну, пошутил я, пошутил...

Она наконец успокоилась и поцеловала его в щёку.

— Ну, Эркин... Ну не надо так шутить. Я думала, ты всерьёз. Выкинуть её и забыть.

— Как скажешь, Женя.

Эркин изобразил такую покорность, что Женя рассмеялась уже совсем спокойно.

После чая вернулись к своим делам. Женя в кладовку — разбирать и сортировать вещи, а Эркин в дальнюю комнату — паковать книги. Книги они берут все. Это не обсуждается. Даже школьные учебники? Да, их тоже. Бесполезных книг, как и знаний, нет. Ну да, книга — это тоже знание. И мало ли что и как повернётся, вдруг понадобится. Так что... вот именно. И остальные книги, конечно. Каждая памятна: когда и как появилась на полке, как читалась, что из неё запомнилось.

Затрёпанный, уже даже в переплётную носил, томик сонетов Шекспира. Как же давно это было. А помнится. Он и сейчас помнит все эти сонеты, хоть снова играй в ту игру. А почему бы и нет? Эркин улыбнулся и дополнительно обернул книгу в плотную бумагу.

Книги на шауни. Тоже потрёпаны, но в меру. И о шауни на русском. А вот эта... "Последние индейцы Аризоны" Автор — Бобрищев Григорий Андреевич. Профессор — мысленно Эркин привычно называл Бурлакова именно так — рассказывал о нём, как о своём друге детства, а потом и лично встретились. Эркин улыбнулся воспоминанию ...

...Он приехал в Царьград на курсы повышения и переаттестацию от завода и потому был один, без Жени. На целый месяц. На семейном совете решили, что жить он будет у Бурлакова, а не в заводском общежитии. И чтоб ему не мешали заниматься, и для экономии, так как командировочные ему выдадут в любом случае. Ничего особого в этом не было. О подобном он слышал неоднократно от других, так что согласился. И всё уладилось наилучшим для всех образом. А тот день по расписанию для самостоятельной работы. А у него всё сделано, и он решил провести этот день дома. У отца. А заодно помочь ему с хозяйством. Тем более, что Марья Петровна в командировке. Профессор засел в кабинете, а он поставил на огонь кастрюлю с супом и занялся уборкой. И как раз он был в ванной, по привычке раздевшись до трусов, когда в дверь позвонили. Зная уже по собственному опыту, как злят такие помехи, он быстро натянул джинсы, крикнул, что сам откроет, и распахнул дверь.

— Эркин?! Откуда?! Что ты здесь делаешь?!

— Ванну мою, — растерялся он. — А вы кто?

— Ты же эркин!

— Ну да, — он ничего не понимал, и от непонимания начинал злиться. — Я Эркин. И что?!

— И ты моешь ванну?! — возмутился пришелец. — И унитазы?! Позор!

— Гришка?! — из кабинета вышел в прихожую Бурлаков. — Чего орёшь?

— Гошка!

Странный гость так круто и резко развернулся к Бурлакову, что Эркин машинально рванулся встать между ними, заслоняя собой отца.

Минут пять — не меньше — ушло на крики и размахивание руками, но всё-таки разобрались: кто, что и зачем. Гость оказался не просто Гришкой — другом детства профессора, а тоже профессором, этнографом Григорием Андреевичем Бобрищевым, занимающимся детально и профессионально индейцами Великой Равнины. И уже за чаепитием на кухне разговор пошёл спокойно и — да! — по делу. Григорий Андреевич жадно и въедливо расспрашивал его о детстве, потому что ничего о питомниках не знал. Ну, некому ему было об этом рассказать. Про резервации профессор на равнине от выживших наслушался. Рассказал он профессору и о том, как и от кого получил своё имя. Эркин — Свободный...

...И вот эта книга. Эркин раскрыл её. Да, читана-перечитана, и искать ничего не нужно. Само открывается. Вот он, список облавщиков и загонщиков. Охотников за "дикарями". И в этом списке... он не сразу вспомнил, просто одно имя показалось знакомым, где-то он его видел. Ещё там... тогда... Да, ещё не умея читать, как ... закорючки. И вспомнил. Да, держал в руках. Рассмотрел и запомнил. Большую регистрационную карту с грифом Уорринга. Заключённого Дилана Морли. И в перечне имён, используемых этим "чрезвычайно опасным", Фредерик Трейси. Строка — родители. Подпункт — отец. Имя и фамилия. Да, те самые. Отец Фредди. И что? И ничего. Фредди — это Фредди. И то лето, и всё последующее — это уже его, личное.

Эркин бережно закрыл книгу и положил её в стопку.

И эти книги. На английском. Их немного, в одну, но большую стопку увязались. И тоже каждая памятна. От затрёпанного томика сонетов Шекспира до привезённой Женей из Джексонвилла сказок Андерсена на английском. И Алиса, и он сам учились читать на этих книгах. И в сонеты он играл с Алисой, а Женя проверяла.

И ещё две книги. На совсем другом мало знакомом, да что там, практически незнакомом языке. Изури. Буквы такие же, что на русском и шауни, а складываются в незнакомые слова. Правда, книги детские, где картинок больше чем текста, и о смысле догадаться можно. Но эти книги не для чтения, а... для памяти. О людях и о том разговоре у ночного костра...

...Покосная страда. Как повелось с того, его первого лета в Загорье, когда он с Андреем и Миняем покосничали помочью у Кольки-Моряка, так и пошло. А в этом году всей, считай, бригадой вышли в помочь к прихворнувшему Генычу. И как положено, как от века заведено ночью у костра, утолив и первый, и второй голод, приступили к чаю под хорошую душевную беседу.

С чего-то разговор перешёл на школу, что всё ли, чему там учат, потом в жизни пригодится. Вот языки, скажем, ну, английский ещё туда-сюда, всякое может быть, а этот... индейский зачем?

— Как зачем?! — возмутился он. — Я же индеец. Что я, своего языка знать не буду?!

— Свой язык надо знать, — кивнул Саныч. — Это ты правильно делаешь. И дочку учишь?

— А как же!

— И я учу, — поддержал Андрей,

— Тебе-то зачем? — фыркнул Петря. — Ты ж... — и осёкся под ставшим тяжёлым взглядом Андрея.

— Язык моего брата — мой язык.

Петря спорить не рискнул, хотя покраснел и надулся.

— Свой язык знать надо, — повторил Саныч и вздохнул. — Без языка и народа не будет. Вон, молодые, — он кивком показал на Петрю. — Какие они изури, ни языка, ни...

— Кто-кто?! — в один голос удивились он и Андрей.

— Изури. А по-русски ижорцы. Наша это земля, по нам и зовётся Ижорьем, Ижорским Поясом.

— Это... — Андрей на мгновение свёл брови, вспоминая. — это при каком царе? Нет, князе...

— Давным-давно! — зло выкрикнул Петря. — Было да сплыло!

— Было, — строго кивнул Саныч. — Да не сплыло.

Петря что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и встал. Молча накинул на плечи куртку и ушёл в темноту.

Саныч вздохнул.

— Последние мы. Вот умрём и не станет ижорцев. Вот тогда да, были, да сплыли...

...На этом тогда, вроде и кончилось, заговорили уже о другом. Но Андрей в первый же выходной сманил его в Ижорск, в местный историко-краеведческий музей, и они там долго бродили, рассматривая и читая таблички. Там же в книжном киоске Андрей и купил несколько книг на языке изури, на ижорском. Буквы оказались те же, что и на русском, но с дополнительными значками, апострофами и прочим, как на шауни. Попробовали сами читать, догадываясь о значении слов по картинкам, но сами почувствовали, что не получается. Он сам ещё немного поспрашивал Саныча, узнал и запомнил самые расхожие слова, ну там, поздороваться-попрощаться, поблагодарить попросить попить-поесть-помочь, ну и как выругаться, конечно. А Андрей нашёл в библиотеке, словарь, и Ланка-библиотекарша оказалась тоже ижоркой и согласилась учить его языку.

Так что с книгами-то? Нет, эта тяжесть не в тягость. Эркин решительно убрал их в очередную стопку, аккуратно перевязал и оглядел результат: опустевшие полки и аккуратно перевязанные стопки книг на полу. Теперь их уложить в картонный контейнер для пересылки и готово.

Да-а, целый контейнер. Перевоз и хранение, пока не обустроятся влетит в копеечку, но... Это же книги. Тогда из Джексонвилла бежали, сколько всего пришлось бросить, а книги Женя все до одной увезла.

Сам переезд его мало беспокоил. Работа и жильё будут, никакой опасности не ожидается, а приспособиться к любому можно. И да, родня у него теперь там. Отец со своей женой, к слову "мачеха" он так и не привык, брат с женой и детьми — его племянниками, ну, и дочка с мужем, то есть зятем и уже двумя детьми, его внуками. Правда, они не Морозы, а Краснохолмские и — Эркин усмехнулся — княжич и княжна. Близнецы. Вот уж никак не ждал, что с князьями породнится. Думал, они только в книгах по истории остались, а они вон как. И живы вполне, и... нормальные люди оказались. Семья большая, разветвлённая, так что если что, то Алиса не один на один с миром. Есть ей на кого опереться и за кем — он невольно усмехнулся — спрятаться. А то мало ли что. Всего не предусмотришь, но быть наготове надо.

* * *

151 год

Июль

Американская Федерация

Алабама

Графство Олби

Округ Краунвилль

"Лесная Поляна" Джонатана Бредли

Мирная сельская жизнь, пастораль и идиллия. Джонатан Бредли — удачливый бизнесмен, лендлорд, член правления многих... много чего не будем вдаваться в детали и мелочи, там, как утверждают, прячется дьявол, а общение с ним не терпит света. Так вот, Джонатан в "Лесной Поляне" отдыхал, занимаясь хозяйством, тщательно выстроенной системой, функционирующей сейчас как бы сама собой. Из Роба действительно вырос вполне толковый управляющий. Действительно, редкость, когда теоретическое образование уровня колледжа не только не помешало, но и обогатило наработанную с детства практику.

День окончен, итоги подведены, что надо записано, что не нуждается в записях уложено в память. Джонатан Бредли привычно оглядев уже убранный стол, встал и вышел в малый холл.

"Большой Дом" уже спал. У сельской жизни свой распорядок, и ему подчиняются, даже не желая этого. Наверху вдруг стукнула дверь, и женский голос позвал:

— Ленни?

— Это я, — откликнулся Джонатан. — А что с Леонардом?

— Его ещё нет, — немного смущённо ответила Грейс. — Разумеется, я понимаю, что он уже большой мальчик, но...

— Но дисциплина важнее, — закончил за неё Джонатан, смягчая улыбкой суровость слов. — Иди спать, Грейси, я разберусь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — согласилась Грейс, закрывая дверь своей спальни.

Джонатан повернулся к входной двери, и почти одновременно с его шагом дверь открылась и вошёл Леонард.

— Добрый вечер, отец.

— Скорее, ночь, — улыбнулся Джонатан, невольно любуясь сыном. — Прогулки перед сном полезны для здоровья. И кого ты навещал в посёлке?

Леонард ответил несколько смущённой улыбкой

— Я был у Фредди.

— А! — рассмеялся Джонатан. — Ковбойские байки. Что-то сегодня он быстро уложился.

— Нет, не байки, — Леонард на секунду замялся, но, тряхнув головой, решительно продолжил: — Фредди показал мне комнату между стенами и что там. И научил открывать и закрывать с обеих сторон. Папа! — вдруг испугался он. — Что с тобой?

— Ничего, — сквозь зубы ответил Джонатан. — Успокой маму и иди спать. Всё завтра.

Леонард очень редко, да что там, по пальцам одной руки можно пересчитать, когда он видел отца таким, но знал, понимал и чувствовал, что в таких случаях нужно просто затаиться, а лучше — исчезнуть. И потому пробормотав уже в отцовскую спину: "Да, папа, спокойной ночи, папа", — пошёл наверх к спальням.

Дорога от Большого Дома к их маленькому многолетнему пристанищу была настолько знакома Джонатану, что он прошёл почти пробежал этот путь, не утратив ни капли задора, нет, бешенства! Ковбой решил слинять?! Ну, он сейчас врежет ему, как... как когда-то, ещё в Аризоне.

В "маленьком" доме светились оба окна, и, взбежав на террасу, так и остававшуюся все эти годы пустой, чистой, но не ухоженной, Джонатан с ходу треснул кулаком в обе двери.

Из-за правой двери донеслось неразборчивое бурчание, в котором знающий сразу бы опознал крутую ковбойскую ругань.

Рывком распахнулась дверь.

Джонатан толкнул в грудь вставшего в проёме Фредди и вошёл, захлопнув за собой дверь.

— Сбрендил, ковбой?! — прошипел Джонатан и, уже начав длинную отменно круто солёную тираду, усвоенную тогда же и ни разу не произнесённую им вслух, потому что ответом на неё могла быть только пуля, осёкся. — Фредди, ты... ты седой?!

— Заметил, наконец, — усмехнулся Фредди, запахивая халат, чтобы закрыть поросшую седыми волосами грудь, и оборачиваясь к открытому бару. — Давай налью тебе. Для успокоения. Ты как пьёшь? С валидолом? Или валокордином?

— Иди к чёрту, — тихо ответил Джонатан.

У камина как когда-то, нет, как всегда два кресла, тоже ещё те, с их первого года, Фредди так ничего и не поменял. Когда Джонатан переехал окончательно в Большой Дом, Фредди остался здесь. Одно кресло пустое, а сиденье другого занято большим фотоальбомом в потёртой кожаной обложке.

— На пол клади, — сказал Фредди, проходя к бару. И пояснил: — Чищусь помаленьку.

Джонатан переложил альбом, мимоходом удивившись его лёгкости и тут же догадавшись о его пустоте, и опустился в кресло.

Фредди повозился в баре и подошёл с двумя стаканами.

— Держи, Джонни.

Джонатан взял стакан, отхлебнул, не чувствуя вкуса.

Фредди устроился в соседнем кресле, вытянув ноги к огню, но на решётку их не поднял, так как был не в сапогах, а в шлёпанцах. Отпил, погонял во рту, проглотил.

— Уходить надо вовремя, Джонни.

-Ты... — Джонатан снова отпил из стакана, стараясь протолкнуть застрявший в горле комок, — ты решил, что пора?

— Я и так задержался, Джонни.

— И чем тебе здесь плохо?

Фредди усмехнулся.

— Тем, что я уже не старший ковбой. Не хочу, чтобы меня помнили... сегодняшним.

Джонатан угрюмо молчал, сгорбившись в кресле.

— Пей, Джонни.

— Отвальная? — выдавил он, откашлявшись после жгуче горького глотка.

— Верно.

— И когда?

— Завтра.

— Хотел смыться втихаря?

Фредди негромко хохотнул.

— А на хрена мне пышные проводы? Ковбой въехать может шумно, а смываться нужно тихо. Чтобы погоню не знали куда послать. Забыл?

— Фредди...

— Заткнись, Джонни. Мечты должны сбываться.

— Южные острова?

— Они самые, — кивнул Фредди.

Джонатан помолчал, гоняя во рту следующий глоток. А коктейли Фредди по-прежнему делает... оригинально и как раз в тему.

— И который из них?

— Уединения.

Джонатан невольно вздрогнул и даже поёжился, будто от порыва холодного ветра.