Долгожданная встреча (Хадсоны 2)

Так, молча, они и добрались до Клифтон-холла, где все уже в жгучем ожидании наблюдали, как Себастьян на руках несёт к дому Тори. Вот только ни Себастьян, ни тем более Тори ничего этого не замечали, полностью сосредоточенные друг на друге.

Успокоившись настолько, что перестала плакать, Тори ощутила в груди странную пустоту. Раньше за этим непременно следовал холод, от которого дрожали даже пальцы ног, холод, который мог заставить ее оледенеть навечно. Но на тот раз рядом был Себастьян. И он обнимал ее так крепко, что отогрел ее своим живительным теплом. Тори вдруг обнаружила, как нечто холодное и черное уползает у нее из груди и освобождает ее сердце от чего-то очень тяжелого, давнего и векового. На нее вдруг снизошёл необычайный покой. Это было не жуткое оцепенение, а именно покой. Коего она не знала почти целую вечность.

Чуть ослабив объятия, Тори сделала глубокий вдох и тут же почувствовала его до боли знакомый запах. Густой аромат миндаля и свежих трав. Она помнила этот запах так хорошо, что ощутила дрожь во всем теле. И горькую тоску. Тори отчаянно захотелось посмотреть на него, поэтому медленно подняла к нему свое лицу, и тут же утонула в теплых изумрудных глазах, которые смотрели прямо на нее.

— Как ты себя чувствуешь?

Его голос прозвучал хрипло и тихо.

— Я... мне уже лучше. — Покраснев, Тори снова опустила голову ему на плечо. Теперь, немного придя в себя, она не смогла подавить охватившее ее смущение и ошеломление от того, что действительно находится в его руках. — Прости, — неожиданно пролепетала она виновато.

Себастьян даже остановился от ее слов.

— Что? — Он удивленно взглянул на ее румяное лицо. — Что за глупости ты говоришь? Мне не за что тебя прощать.

— Но всё вышло так... глупо. И я промочила тебе рубашку.

Он нахмурился.

— Даже не думай об этом! И, к тому же, моя рубашка самое последнее, о чём я в состоянии думать.

'О чём же ты думаешь в первую очередь?' — хотелось спросить Тори, но она не посмела. Она боялась нарушить то хрупкое единение, которое так неожиданно окутало и связало их обоих.

Сделав пару шагов в молчании, Себастьян вновь тихо заговорил:

— Я и не знал, что у Шона есть пёс.

Тори уцепилась за возможность поговорить с ним хоть о чём-то.

— Да, — кивнула она. — Бонни был подарком твоего брата на трехлетие Шона.

— Бонни, — медленно повторил он. — Какое ужасное имя они ему дали. Не могли придумать ничего интереснее?

Тори не сразу поняла, о чём он говорит. Но когда до нее дошёл истинный смысл его слов, она резко вскинула голову. Бонни, так в шутку называли Наполеона. Наполеон проиграл в сражении при Ватерлоо. В том самом, в котором участвовал и Себастьян. Девушка замерла, словно ее вернули в холодную, совсем другую реальность. Он заговорил о войне, и ей захотелось узнать, как он пережил всё это. Как выжил? Как ему удалось вернуться? Но она не успела произнести и слово, потому что их внезапно окружили обитатели Клифтона. К ним подбежала запыхавшаяся тетя Джулия и взволнованно спросила:

— Господи, Тори, что с тобой произошло?

Джулия была больше потрясена тем, что видит племянницу на руках этого сурового мужчины, нежели новостью о том, что та упала. И Себастьян с такой щемящей нежностью смотрел на Тори, что невольно сжалось сердце.

Тори болезненно вздрогнула и повернула голову к тете. Ей было невыносимо тяжело возвращаться в настоящее, потому что все ее мысли были о прошлом. Прошлое, которое невозможно было исправить, но которое нужно было хоть как-то сгладить.

— Я... я упала, — тихо ответила она, вдруг густо покраснев от того, что все видят ее на руках Себастьяна.

— Как ты себя чувствуешь?

В голове всё смешалось, и Тори сникла, понимая, что совсем скоро она вновь окажется одна. Без объятий Себастьяна. И опустив голову, она честно призналась:

— Не знаю.

Джулия выпрямилась, собравшись с мыслями. Нужно было действовать очень осторожно и тактично, чтобы не выдать своих чувств и не спугнуть эту пару.

— Идёмте в дом. — Когда они вошли в дом и направились в гостиную, взглянув на Себастьяна, Джулия указала на диван. — Посадите ее сюда. Амелия сказала, что ты ушибла ногу. Алекс немедленно приготовит мазь или компресс, который обязательно поможет тебе. Да, Алекс?

— Конечно, тетя, — кивнула Алекс, стоя рядом с подругой. Она даже не сдвинулась с места, потрясенно глядя на сестру и Себастьяна, видя эмоции, которые отражались на их, казалось бы, замкнутых лицах.

Себастьян подошёл к дивану и вдруг замер, с ужасом понимая, что ему предстоит отпустить Вики. Что совсем скоро он перестанет ощущать ее тепло. Перестанет ощущать саму жизнь. Внутри всё восстало против этого. Он не был готов к этому, не мог, не знал, как отпустить ее. Он крепче обнял ее и взглянул в потемневшие серебристые глаза, в которых застряла немая мольба. И задохнулся, когда ее подрагивающие губы глухо вымолвили:

— Себа...

Она просила его не делать этого!

Она теснее прижалась к нему, призывая его не отпускать себя!

Тори вдруг ощутила в груди давящую боль, не похожую на прежние переживания. На этот раз она по-настоящему не могла отпустить его и была готова отдать за это всё, что попросит жизнь. Она видела, как пелена страданий застилает его глаза, видела, что он никак не может решиться на это, и мысленно умоляла его оставить всё как есть.

Но снова жестокая реальность вторглась в их мир. Джулия подошла к ним и попросила ставшим хриплым голосом:

— Опустите ее на диван, Себастьян.

Себастьян напрягся так, словно на него стали падать все стены мира. Он едва мог дышать. Сердце стало стучать быстрее в ожидании страшного мгновения. Он никак не мог заставить себя отпустить ее, но всё же одеревеневшей спиной он нагнулся и бережно посадил ее на диван. Когда же медленно, словно в каком-то ужасном сне, стал отнимать от нее руки, Себастьян услышал ее горький всхлип. Этот звук сотворил с ним нечто невероятное. Он был на тоненькой грани, на волосок от того, чтобы снова сгрести ее в свои объятия и унести далеко-далеко. На секунду он закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что она больше не прижимается к нему. А потом выпрямился, сдавленный тяжестью вселенной, и, не замечая никого, отошёл к окну.

Тори вдруг ощутила такой пронзительный холод, что оледенели кончики пальцев. Она сжала ладони, которыми недавно обнимала его, и опустила голову, успокаивая плачущее сердце. Боль в ноге и спине тут же набросились на нее именно в этот уязвимый для нее момент, и Тори с ужасом поняла, что вновь готова расплакаться. Она не видела, как Алекс подошла и стала ощупывать опухшую лодыжку. Она не слышала, что ей говорили, а только молча кивала, всем существом ощущая присутствие Себастьяна. Она хотела, чтобы он снова оказался рядом с ней, но рай закончился, и глупо было надеяться, что когда он обнимет ее, все невзгоды исчезнут.

В ее жизни ничего не могло измениться.

— Ты сможешь встать? — раздался голос Алекс. — Будет лучше, если ты полежишь у себя и дашь ноге отдохнуть, а я как раз сделаю травяной компресс.

Тори медленно сглотнула и подняла голову. И тут же увидела Себастьяна. До этого она и не замечала, как просто он одет. На нем были черные бриджи, высокие сапоги и простая льняная белая рубашка, которая оттеняла его загар. Но простота эта подчеркивала его внутреннюю силу, то, что не смог бы увидеть никто другой. И он был красив той загадочной красотой, которую могла разглядеть за его мрачностью только она.

Было бы так просто встать и подойти к нему. Ведь он был всего в нескольких шагах от нее. Но их разделяла целая пропасть. Внезапно Себастьян медленно обернулся. И их взгляды встретились. И неожиданно Тори заметила белую полоску шрама на его левом виске. Шрам от сабли, или ножа, а возможно и от пули. Шрам, полученный на войне, куда она сама отправила его.

Тори вдруг застыла, с ужасом гадая, сколько ещё шрамов он заработал по ее вине. Что с ним сделали ее безрассудство и глупость. Господи, да он чуть было не погиб только потому, что она как выжившая из ума идиотка посмела заявить, что лучше бы он стал военным! Чувство вины с такой стремительностью нахлынули на нее, что она побелела как полотно и стала задыхаться.

Алекс в тот же миг схватила сестру за руку.

— Боже, Тори, что с тобой? Тебе нехорошо?

Себастьян не мог поверить своим глазам. Он был уверен, что она заметила шрам на его виске. И это так сильно потрясло ее, вызвало такое отвращение, что она готова была упасть в обморок. Боже, он знал, что будет противен ей, но даже не предполагал, как ему будет тяжело увидеть это собственными глазами. Это потрясло его до глубины души. И если минуту назад он верил, что нужен ей, потому что она прижималась к нему так, будто не могла жить без него, теперь же она готова была бежать от него, как от чумы. Он так сильно боялся этого мига. И не зря боялся, потому что вид бледной Тори, которой стало плохо при виде лишь одного его шрама, этой ужасной летописи его жизни, сокрушил и ожесточил его до предела. Он с трудом удерживался от того, чтобы не совершить что-нибудь ужасное.

— Я... — прошептала Тори, холодея ещё большё от того, что видела. Лицо Себастьяна вдруг потемнело так, что ей стало даже страшно. Она видела его таким только один раз, пять лет назад возле конюшни. Где он оставил ее. Минуту назад он не мог отпустить ее, а теперь выглядел так, словно готов был убить ее. И ведь она понимала его. Это она заставила его пройти через немыслимые страдания, а он даже не догадывался, как при этом было плохо ей. Она была виновата перед ним, и не было ей прощения. Но он никогда не выслушает ее. И ни за что не простит. Никогда. Эта мысль довела ее окончательно. Собрав остатки сил, она оперлась на руку Алекс и дрожащим голосом попросила: — Отведи меня в мою комнату, прошу тебя...

Ему было просто невыносимо видеть, как она прикладывает нечеловеческие усилия для того, чтобы убежать от него. Сжав руку в кулак, он подождал, пока она уйдет, а потом сам зашагал к двери гостиной, а затем и парадной, мечтая поскорее исчезнуть отсюда. Из дома, где много лет назад встретил ее. Его лицо исказилось, а сердце замерло в груди.

Какой же он идиот, если посмел поверить в то, что нужен ей. Ей никогда не был нужен глупый зануда. И видимо она всю жизнь именно таким и будет считать его. Не смотря ни на что.

* * *

Себастьян вошёл в библиотеку и направился к буфету, где отец хранил крепкие спиртные напитки, но, плеснув в бокал густое бренди, он понял, что не сможет сделать ни единого глотка, потому что не переносил алкоголь. И сжав зубы, он гневно швырнул бокал в стену, а потом обессилено опустил руки на деревянную стойку и, тяжело дыша, склонил голову. За окном уже давно стемнело, но он этого не замечал, нещадно гоняя Адама после того, как покинул Клифтон-холл. Он пытался хоть как-то умерить свой гнев, хоть как-то утихомирить свою боль, но ничего не выходило. Казалось, кто-то решил подшутить над ним и с удовольствием подкидывал сухих дров в огонь, на котором он жарился.

Неожиданно открылась дверь и в комнату вошла взволнованная графиня.

— Себастьян, что здесь происходит?

Меньше всего на свете он хотел видеть сейчас свою мать.

— Уходи!

Его гневный рык сотряс всю комнату, но Айрис даже не вздрогнула, уже зная во всех подробностях о дневном происшествии.

— Я могу уйти, но это ничего не изменит.

Себастьян снова зарычал, а потом опустошенно вздохнул. Внезапно весь его гнев, вся боль разом покинули его, оставив ни с чем, и он на самом деле понял, что ничего не изменится. Что бы ни произошло, что бы он ни делал, это ничего не изменит.

Черт побери, сегодня Вики жутко пострадала, а он даже не знал, как она себя чувствует. От одного его шрама ей стало плохо, а что же будет, когда она увидит...

— Ты не хочешь поужинать с нами?

Голос матери остановил поток мучительных мыслей.

— Нет.

Айрис проигнорировала его возражение.

— Сегодня Сесилия разрешила детям поужинать с нами, и они хотят увидеть своего дядю. Сьюзан весь день только о тебе и говорила. Ты присоединишься к нам? Ты ведь не разочаруешь невинное дитя?

Видимо на свете не существовало ничего, что могло бы остановить его мать от того, чтобы добиться желаемого любой ценой. Кроме того, ей было известно его слабое место: она знала, как он любит детей! Плечи Себастьяна дрогнули, и он медленно обернулся к ней.

— Чего ты хочешь от меня?

У графини защемило сердце от взгляда его потухших, ничего не выражающих глаз. Он казался таким потерянным и одиноким, что хотелось прижать его к груди и заплакать. Проглотив ком в горле, Айрис попыталась найти в себе мужество, чтобы улыбнуться ему.

— Я хочу, чтобы мой сын поужинал с нами. Разве я так многого прошу?

Она была потрясена, когда услышала его тихий, полной муки шепот:

— Я не могу.

С трудом сделав вдох, Айрис подошла к нему, а потом очень осторожно, чтобы не спугнуть его, взяла сына за дрожащую руку.

— Ты можешь, мой милый, — ласково заверила она, глядя на него. У нее разрывалось сердце, но она смогла договорить: — Ты всегда лучше других справлялся с трудностями. И ты так упорно сражаешься. Ты не можешь сдаться сейчас.

Себастьян удивленно вскинул голову.

— О чем ты?

— Ты не можешь отнять надежду у своих племянников. Нельзя осудить их за то, что они хотят твоего внимания. Ведь доброта всегда была одним из незаменимых черт твоего характера.

Себастьян долго смотрел на нее, прежде чем горько произнести:

— Я изменился.

Она видела, чего стоит ему это признание. И сердце ее болело не меньше, чем его. Айрис давно дала себе обещание помочь ему, и сделает всё, что только сможет, чтобы хоть когда-нибудь увидеть счастливую улыбку своего сына.

— Давай пойдем и просто поужинаем вместе. Я не попрошу тебя делать того, что будет трудно для тебя. Просто побудь рядом с нами. — Айрис замерла, увидев в его глазах слабый отклик на свою просьбу. Она знала, чем точно успокоить его на время, как подарить ему немного покоя. — Сейчас уже поздно, чтобы наносить визиты, но я написала Джулии, а завтра сама поеду и навещу Викторию.

Себастьян вздрогнул от слов матери. Он знал точно, что ни с кем не сможет говорить о Вики, но вдруг ощутил бесконечную благодарность к ней за то, что в этот момент она держала его за руку.

Мир не перевернулся, когда он всё же согласился поужинать со своей семьей. Со своими племянниками. Они действительно ждали его и так обрадовались, что некоторое время на одном дыхании благодарили его за то, что он пришёл. Затем с присущим им детским любопытством стали задавать вопросы, на которые он отвечал с удивительной охотой. Ужин как раз подходил к своему логическому завершению, когда в столовую вошёл дворецкий и с серебряным подносом, на котором лежало письмо, подошел к графине. Себастьян выпрямился и застыл, поняв, от кого послание.

Айрис взяла запечатанную сургучом бумагу, быстро взглянула на сына и, развернув послание, пробежалась глазами по нескольким строкам.